— Нет.
— Испанцы?.. Немцы?
— Нет.
На лицах — недоумение.
— Но кто же вы?
— Русские.
— А! Товарищи!
Ради одного этого возгласа, ради вспыхнувших улыбок, засиявших глаз и вскинутых, как для объятий, рук, — ради всего этого стоило бы проделать путь и втрое длиннее Нашего!
Можно высчитать скорость света и расстояние до туманности Андромеды, но невозможно подсчитать, сколько было за всю человеческую историю переселений и расселений, смешений и ассимиляций. Целый африканский народ, неведомо откуда перекочевавший в Гвинею, дал себе самоназвание «фула», а фула означает «рассеянный по земле», и фульбе Фута-Джаллона — западная ветвь этого народа…
И вот таких, «рассеянных по свету», постоянно встречаешь в странствиях.
Последний участник боев на баррикадах Парижской коммуны Лежен умер в Новосибирске в годы второй мировой войны, а первая мировая война и революция навсегда отделили от родной Рязанщины Кузьмина, безобидного и в общем обездоленного старика, доживающего свои последние годы в Лабе… В канун первой мировой войны он отправился в Лондон служить каким-то мелким чиновником в русском посольстве и совершил в Лондоне, по его собственным словам, величайшую из возможных глупостей: женился на англичанке… Во время нашей короткой встречи в Лабе Кузьмин всячески предупреждал нас от подобных поступков, рассказывал о своей неудачной семейной жизни, но, — пожалуй, он это чувствовал и сам, — старый рязанец все-таки преувеличивал роковую роль женитьбы в своей судьбе… Он так и остался потерянным человеком, бесцельно слонялся по свету, и в глубине Африки, в городке Лабе, уже на склоне лет, он вдруг прижился и вдруг нашел дело по душе — он учит гвинейских ребятишек английскому языку и даже уговаривает местных руководителей ввести в школьную программу русский.
Кузьмин рассказывал нам, что до провозглашения независимости в Гвинее жило человек пятнадцать выходцев из России, но все они бежали вместе с французами. А он остался, и как только в Конакри приехали советские дипломаты, он поехал к ним просить русскую литературу — и для себя, и для преподавания… Он вернулся бы на родину, но ему семьдесят лет, и у него тяжелая форма астмы: когда на Фута-Джаллоне чуточку холодает (в тропической-то Африке!), ему становится совсем плохо, и он понимает, что не выживет в России… Поэтому он по-прежнему живет в Лабе и по-прежнему учит гвинейских ребят английскому языку.
Кузьмин сознался нам, что «по-англицки» ему легче говорить, чем по-русски, а по-русски он говорит на том певучем мягком и нежном языке, который я впервые услышал в Болгарии, у храма-памятника на Шипке, где до сих пор существует колония русских монахов, оказавшихся после революции в эмиграции. Мы — по крайней мере в городах — так уже не говорим: наш сегодняшний язык жестче, отрывистей, быстрее, суше…
В коротком перерыве между встречами с гвинейцами мы побывали в доме Кузьмина — он собственными руками сложил его из саманных кирпичей. В доме есть маленькая кухонька и маленькая комната, обклеенная яркими обложками с изображением полуголых кинодив, и в комнате пять-шесть книжек… Бывший рязанец — ныне полновластный хозяин одного дынного дерева, и он угостил нас недавно созревшим, оранжевым изнутри, плодом: по вкусу папайя похожа на обычную нашу несладкую и несочную дыню…
Я старательно жевал дыню, рассматривал кинодив, и мне было тошно и грустно, и думалось, что можно по-разному понимать счастье, но все-таки невозможно представить его вне своей родины…
А сейчас в Канкане, в отеле «Конакри-Нигер», мы сидим в конторе мсье Симона, представителя бельгийской алмазной фирмы. Он тоже выходец из России, но человек совершенно иной судьбы. Его родители, ювелиры, в двадцать втором году выехали за границу и обосновались в Бельгии. Мсье Симону тогда едва исполнилось пять лет. Он признается нам, что чувствует себя бельгийцем, но ему приятно поговорить на языке, принятом в их семье, и он не прочь встретиться с нами, русскими.
Нам тоже небезынтересно познакомиться с мсье Симоном. В его профессии скупщика алмазов, или диамантов, как говорит он, есть нечто от достославной деятельности первых купцов, обменивавших в факториях безделушки на золото и слоновую кость…
Мсье Симон — рыжеватый человек с тонкими усиками; он немножко рыхловат, и у него мягкая сутулая спина. Это внешние признаки, а по существу мсье Симон преуспевающий делец. Правда, он объясняет нам, что будь у него получше положение в Бельгии, он не сидел бы здесь, в богом забытом Канкане, но ему, конечно, грех и жаловаться.
— Вы можете посчитать вывески, — предлагает нам мсье Симон. — На диамантной бирже сегодня представлены двенадцать фирм, а недавно их было двадцать. Восемь не выдержали конкуренции, и в отеле «Конакри-Нигер» стало посвободнее.
Свои собственные перспективы мсье Симон расценивает как весьма и весьма положительные: он не боится конкуренции, потому что умеет вести дела, и продержится в Гвинее столько, сколько будет нужно.
Добычу алмазов в Гвинее, в округах Бейла и Масента, ведут несколько компаний. Кроме того, там работает до сорока тысяч старателей — одиночек или объединенных в небольшие группы во главе с бригадиром — маета… Вот они-то, старатели, и добывают те алмазы, которые поступают на биржу в Канкан и достаются мсье Симону или конкурирующим фирмам.
Мсье Симон показывает нам алмазы — они довольно небрежно упакованы в бумажные пакеты или просто завернуты в бумагу. Сначала мсье Симон предлагает нашему вниманию низкосортные технические алмазы и лишь под конец ювелирные.
У мсье Симона служит всего один человек — гвинеец: он сидит спиной к нам и сортирует алмазы. В сущности, деятельность мсье Симона бесконтрольна, и при желании он мог бы злоупотреблять своим положением… Мсье Симон не отрицает этого.
Конечно, он может утаить то или иное количество алмазов для себя, он может неправильно информировать фирму о стоимости их…
— Но это невыгодно, — говорит нам мсье Симон. — Во-первых, мое благосостояние зависит от процветания фирмы, и я заинтересован в том, чтобы дела ее шли хорошо… Во-вторых, не так уж много фирм, скупающих диаманты, и если случайно станет известно о моих нечестных поступках, я потом уже нигде в мире не смогу работать по диамантам…
Что ж, своя логика в этом есть, как есть своя логика и в том, что мсье Симон, по его словам, никогда не утаивает алмазы от государства и честно выплачивает Гвинейской Республике налог в два процента со стоимости приобретенных алмазов.
— Два процента так мало, что не стоит рисковать, — разъясняет свою позицию мсье Симон.
Скупщики алмазов, как правило, имеют дело не со старателями и даже не с масти, а с перекупщиками-гвинейцами. Мы спрашиваем, не пытался ли мсье Симон установить контакт непосредственно со старателями.
— Иногда они сами приходят, — говорит мсье Симон, — но я не люблю иметь с ними дела.
Почему?.. Тут обнаруживается любопытная психологическая деталь: мсье Симон заявляет, что ему ни разу не удавалось купить алмазы у старателей дешевле, чем у перекупщиков. Старатели, оказывается, охотнее сбавляют цену «своим» гвинейским спекулянтам, чем европейским… Кроме того, с ними трудно вести переговоры, потому что они плохо ориентируются в ценах и качествах алмазов, и «черную» работу по уламыванию старателей мсье Симон предпочитает целиком перекладывать на поднаторевших в таких делах гвинейских перекупщиков.
Но перекупщики — они ведь тоже стремятся сбыть алмазы подороже, и они могут не согласиться с окончательной ценой мсье Симона и перейти в соседний номер отеля.
— Могут, — говорит мсье Симон и пожимает рыхлыми плечами. — Но с теми, кто уходит от меня, я потом уже не веду никаких дел.
Мы прощаемся с мсье Симоном, и у себя в номере Птич-кин мне говорит:
— Что-то тут не того. Ой, наведут гвинейцы порядок в алмазном деле, ей-богу, наведут!.. Как он сказал?.. Продержится столько, сколько нужно?.. Ну, это еще вопрос!
