А сейчас в комендатуре Лабе черноглазые пионеры в разноцветных галстуках стоят возле меня и требовательно ждут рассказа о Луне… Право же, в истории человечества не было ни одного научно-технического открытия или достижения, весть о котором разнеслась бы по свету с такой же быстротой, как о запуске советских искусственных спутников Земли и межпланетных станций… Но скорость меня не удивляет — гораздо удивительнее, на первый взгляд, что начавшийся в нашей стране штурм космоса был воспринят людьми в самых отдаленных уголках земного шара, как нечто отнюдь не чуждое им, наоборот, — понятное, близкое… Я бы даже сказал определеннее — многими простыми людьми на Земле, не помышляющими о политических экспансиях, шпионаже из космоса, строительстве военных баз на Луне, этими людьми штурм вселенной был воспринят как дело всего человечества, к которому причастен каждый, независимо от того, где он живет и на каком языке говорит, причастны даже вот эти юные лицеисты из племени фульбе, внимательно слушающие меня.
Луна еще не взошла, и звезды не притушены ее сиянием — их много, и они крупные, эти звезды, к которым все настойчивее приковывается мысль человечества… Мы возвращаемся в отель пешком. Прохладно. Городок спит— в Гвинее рано ложатся и рано встают. Мы не торопимся, и можно полюбоваться ночным небом… Прямо над головой, в зените, созвездие Орион; оно откочевало сюда из наших широт и возвратится лишь осенью; в экспедициях появление на небе Ориона всегда заставляло нас торопиться — близка зима!.. А Большая Медведица — она чувствует себя здесь неважно: по каким-то космическим причинам она перевернута кверху ногами, и если провести традиционную прямую через две крайние звезды, черта упрется в землю, в ту точку горизонта, за которой уже исчезла Полярная звезда… Южный Крест ни в Конакри, ни в Лабе не виден. Может быть, в Нзерекоре нам повезет?
Утро звонкое, ясное, легкое. Звонко и чисто звучит горн, и все гвинейцы, чем бы они ни были заняты, бросают дела, останавливаются и замирают— только белые широкие одежды их слегка колышутся под порывами свежего ветра… Мы тоже стоим неподвижно, тихо, понимая, что происходит нечто торжественное, и нам разъясняют, что именно: на площади перед зданием комендатуры поднимают национальный флаг независимой Гвинеи, и жители города отдают таким образом честь трехцветному государственному стягу… Мы присоединяемся к ним, мы тоже прекращаем разговоры и стоим неподвижно, повернувшись в сторону невидимой отсюда комендатуры, и одновременно мы прощаемся с Лабе, с его жителями: для большинства из нас сегодня начнется путь обратно, в Москву… Мы еще стремительно прокатим по дороге на Маму, но уже нигде не будем задерживаться. В Маму наша группа разделится: шесть человек останутся на вокзале и будут ждать поезд на Канкан, а остальные вернутся в Конакри…
До отъезда — считанные минуты. Суровый и величественный Селябабука уже сидит на своем месте, и черные сильные руки его лежат на кремовом руле… К отелю подходят гвинейцы, и я невольно вздрагиваю: эту молодую женщину в нейлоновой кофточке, темной узкой юбке и светлых туфлях лодочках на коричневых ногах, и этого мужчину в белой рубашке и узких черных брюках я уже видел. Я видел их в первый же день, на набережной Конакри, у кокосовых пальм, — они шли мне навстречу, радуясь долгожданному свиданию с родной землей, с океаном и пальмами, склонившимися над ним, и я неслышно удалился, чтобы не мешать…
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
«Кан» — это название одного из видов слоновой травы на языке малинке, — ею покрывают крыши саманных хижин. Канкан — это город, причем город крупный, в нем двадцать пять тысяч жителей, и около трехсот лет он играл роль своеобразной столицы племени малинке… Канкан выстроен посреди саванны, заросшей слоновой травой кан, и стоит на реке Мило, что впадает в Нигер, или Джолиба, как называют его в верхнем течении… Нигер мы пересекли ночью у города Карусса, я специально ждал встречи с ним, но прославленный Нигер показался мне в темноте заштатной подмосковной! речкой с курчавыми зарослями тальника по берегам.
По расписанию мы должны были приехать в Канкан часов в семь вечера, а приехали в пять утра. Сейчас восемь, и мсье Анис торопит нас — нужно идти на прием к коменданту. Поначалу мсье Анис терялся, когда нам устраивали встречи, — его прежние клиенты не имели контактов с местным населением (так он выразился), — но теперь он как будто вошел в роль: вот, стучит и просит поторопиться.
У меня в номере испорчен душ, а без него как-то не по себе в Африке, да еще после жаркой бессонной ночи. Я бегу в соседний номер к Птичкину, а Птичкин уже во всеоружии — выбрит, умыт, одет, при полевой сумке и фотоаппарате. Он больше не кособочится и вообще выглядит молодцом.
— Кажется, приехали, — говорит он мне, но ему уже не до меня. Для Птичкина в Канкане кончается вынужденное безделье, начинается работа, и он живет сейчас совсем другими интересами.
Все спустились завтракать, и я вприпрыжку скачу вниз. Навстречу поднимается незнакомый человек в легкой рубашке и шортах.
— Здравствуйте, — говорит он по-русски.
— Здравствуйте, — говорю я и бегу дальше.
Действительно, только мое место за столом пустует, и меня ждут.
Я глотаю горячий кофе и краем уха слушаю Владыкина: он рассказывает, что среди постояльцев отеля есть человек, знающий русский язык, — некто мсье Симон, представитель бельгийской алмазной фирмы.
Но развить эту тему у нас не хватает времени. Мсье Анис пригоняет крошечные легковые такси и всех нас запихивает в них. В машине не повернуться, тесно, фотографировать невозможно и вообще почти ничего не видно: по пути в комендатуру я не успеваю составить себе никакого представления о городе.
Встреча с комендантом Канкана не похожа на все предыдущие встречи. Он один принимает нас в своем кабинете. Это пожилой гвинеец с умным сухим желтым лицом, продолговатыми поблескивающими глазами; он в защитного цвета френче и красной феске с кисточкой.
Мы представляемся коменданту, и он сразу выделяет среди нас Птичкина.
— Ваши товарищи геологи уехали в Масенту, — говорит комендант, не дожидаясь, пока ему представят остальных.
На физиономии Птичкина — откровенное разочарование: он уже засучил рукава, и вдруг — опять жди, опять догоняй!
— Завтра будет самолет на Нзерекоре, — говорит комендант. — Летите в Кисидугу. Оттуда машиной вас доставят в Масенту.
Теперь комендант снова к нашим услугам. Он протягивает сухую желтую руку Латыниной и мне и возвращается на свое место, садится в кресло за огромным письменным столом.
Владыкин — руководитель нашей маленькой группы— просит разрешения задать несколько вопросов, и комендант кивает в знак согласия… На вопросы об округе, об отраслях сельского хозяйства, о школах комендант отвечает коротко и четко, не вдаваясь в подробности…
Владыкин сожалеет, что у нас очень мало времени на знакомство с городом, и просит коменданта посоветовать, что нам следует посмотреть в первую очередь.
— Могилу марабу Альфа Кабина, основателя Канкана, — не задумываясь, отвечает комендант. — И новую мечеть. Мы — мусульмане и гордимся, что в Канкане строится новая большая мечеть. — Потом комендант долго изучает свои ручные часы. — Каждый день, в одиннадцать часов, у моста через реку Мило женщины Канкана собираются стирать белье, — говорит комендант. — Это красивое зрелище. Если успеете, посмотрите.
Мы благодарим коменданта за внимание и прощаемся.
…Что мы не французы — это гвинейцы определяли с первого взгляда по каким-то им одним известным признакам, и нас сие устраивало: к французам пока что гвинейцы добрых чувств не питают.
В Канкане на улице, заросшей огромными сейбами, нас остановили трое мужчин в широченных, сверкающих белизной бубу.
— Вы англичане? — спросил один из них, средних лет мужчина с суровым замкнутым лицом.
