Нас с Володей Дунаевым ждут два мальчонки из племени кикуйю — они будут нашими гидами.

Идти недалеко; мы выходим за пределы стриженых газонов и оказываемся возле крутого спуска. Спуск — он вроде грунтовой улучшенной дороги: кое-где что-то улучшено, кое-где нечто ухудшено, но тропа торная, и спускаться помогают не только редкие каменные ступени, но и свисающие над тропой бесчисленные гибкие лианы, за которые можно ухватиться рукой…

Я не уверен, что всем моим читателям довелось хоть однажды собственноручно молоть пшеничное зерно жерновами. В них, в жерновах, в верхнем колесе есть отверстие, в которое и сыплется горстями пшеница. Потом, на невидимом стыке между подвижным и неподвижным колесом, зерно не просто размельчается, но тонкая мука отделяется от отрубей, которые постепенно смещаются к краям жерновов и высыпаются из них. Но тончайшая мучная пыль не вся остается в жерновах — она поднимается в воздух, сладко оседая на голодных губах…

Аналогия эта, как, впрочем, и всякая другая, условна, но я вспоминал сладкую мучную пыль, когда мельчайшая водяная пыль водопада Томсона посеребрила ворс моего пиджака и сладко увлажнила губы, еще не освеженные утренним чаем… Тут действовала своя закономерность: чем глубже спускались мы, чем ближе подходили к водопаду, тем крупнее становилась пыль и гуще капель с деревьев — с совсем мокрых, зеленых от мхов и водорослей деревьев, с которых длиннейшими прядями свисали лишайники-бородачи оливкового оттенка.

Мы дошли до крохотной гидроэлектростанции, питающей энергией отель, и увидели, как белые струи воды, падая на черные камни с семидесятиметровой высоты, расшибаются, превращаясь в мутно-коричневатый поток. Но водяная пыль была уже столь густа на дне ущелья, что полуголые гиды наши скорчились от холода, а мы предпочли ретироваться, чтобы не промокнуть насквозь.

Когда поднимаешься, а не спускаешься, то невольно лучше замечаешь все, что у тебя под ногами. Поднимаясь, я заметил проросший в зазорах каменных ступеней клевер… Наш мужественный и деятельный путешественник по Африке Елисеев рассказал в своей книге «По белу свету», как в Александрии египтянин, желая удивить его, забрался в чужой сад и сорвал там обыкновенную нашу белую ромашку, или, точнее, поповник… Елисеев высмеял его и пренебрежительно отбросил цветок.

На меня лепестки клевера произвели совсем другое впечатление — очень тепло стало на душе и очень радостно от того, что они встретились здесь, в Африке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Томсонс-фолс днем. Окрестности города.

Поездка по Центральной провинции.

Ньеро Тритопс — ночь у солончака.

Возвращение в Найроби. Отлет в Уганду

При ясном дневном свете Томсонс-фолс не показался мне таким тусклым, как ненастным вечером. Наоборот, городок этот свеж и чист, словно вечно омывается пылью водопадов; его невысокие дома под черепичными крышами с навесами над первыми служебными этажами аккуратны, симпатичны, а на улицах — там, где они пошире, — растут можжевельники и кедры, вывезенные с севера.

Правда, и днем улицы Томсонс-фолса не шумны, машин на них сравнительно немного, и преобладают пешеходы и велосипедисты.

Дежурят полицейские — на других улицах их незаметно, но у банка, где мы обменивали доллары на местную валюту, они стоят. На полицейских плосковерхие круглые шапочки — этакий вариант модернизированной фески, — подпоясанная ремнем рубашка, светлые шорты, а ноги до колен обмотаны патти — черной широкой лентой.

На газонах посреди улицы — скромный коврик из неброских европейских цветов, и там, где нет можжевельников, чернеют кипарисы, издали похожие на обгоревшие факелы.

За Томсонс-фолсом — мы ехали сначала на запад, прямо в сторону горы Кения, второй по высоте вершины Африканского континента, — начались поля пшеницы в сочетании с купами круглокронных деревьев… Ей-богу, европейский, даже вполне российский пейзаж. И озерко блестит, как искусственный пруд где-нибудь на Тамбовщине, и чуть курчавятся облака в спокойном синем небе. Только пыль за микробасом розовая, словно подсвеченная снизу, и оседает она быстрее, чем белесо-мучнистая пыль на отечественных дорогах.

Я читал о Томсонс-фолсе в книге Хантера, известного африканского охотника, шотландца по происхождению, умершего в Найроби несколько лет назад… И окрестности Томсонс-фолса представлялись мне отнюдь не такими пасторально-идиллическими. Ведь Хантер приезжал сюда для борьбы с буйволами, губящими крестьянские шамбы, и именно здесь, в джунглях, погиб его верный спутник, охотник из племени масаев.

Мы почти не встречали масаев, но земли, по которым ехал сейчас наш микробас, некогда принадлежали им. Масаи признавали только скотоводство, жили скотом, поклонялись скоту и наивно полагали, что всякая домашняя скотина создана для масаев. Если же скот есть и у других племен, то, с точки зрения масаев, это было чистейшим недоразумением, нарушением предопределенного порядка и скот следовало немедленно отобрать. Так они и поступали, а поскольку масаи не зря числились отличными, не знающими страха воинами, то редко кому удавалось выстоять в борьбе с ними… Масаи не навязывали свою власть побежденным. Они ограничивались тем, что отбирали у них скот и оттесняли с удобных пастбищ… К середине девятнадцатого века масаи расселились на огромной территории современной Танзании и Кении, но государственных объединений у них не возникло. Наибольшей и реальной властью у масаев пользовались лайбоны — шаманы и как бы духовные наставники, пастыри, умеющие в нужный момент и войско повести в поход, и отразить нападение…

Когда европейцы впервые появились к востоку от горы Кения, среди масаев наибольшей популярностью пользовался великий лайбон Мбатиан, но расцвет масаев близился к концу… Сначала эпизоотии обрушились на их стада, наступил голод, а с ним и эпидемии прошлись по масайским племенам… Резко уменьшилось не только количество скота, но и численность самих масаев.

После смерти лайбона Мбатиана занять его положение среди масаев попытался Ленана, сын покойного. Но нашлись еще претенденты, и междоусобные сражения стали разыгрываться на некогда мирных землях.

Масаи оставили довольно обширные территории, ранее занятые ими в районе горы Кения и Рифт-Валли, но соседние племена не пожелали занять их снова: боялись, что масаи вернутся.

Вот эти, временно оказавшиеся ничейными земли и были в первую очередь захвачены колонистами. Но только в первую очередь, конечно, а потом процесс колонизации пошел, как говорится, вширь и вглубь, начались насильственные изгнания с удобных земель, появились резерваты.

С того места, где мы остановились, чтобы немного размять ноги, — за полями пшеницы, за плотными темными колками — впервые открылась нам гора Кения. Густо-синяя дымка скрывала подножие вулкана, выше клубились на склонах облака, а над ними возвышалась острая конусообразная вершина. Собственно, Кения имеет три вершины, но мы видели только одну, да и то сквозь дымку, а дымка даже ледники превращала в матово-серые.

Кению открыл в 1849 году немецкий миссионер-путешественник Иоганн Крапф, а первым поднялся на нее через пятьдесят лет известный географ Маккиндер. Он и дал название всем трем вершинам Кении: одна из них носит имя великого масайского лайбона Батиана, вторая — имя его брата Нелиона, а высочайший пик назван в честь уже правившего тогда лайбона Ленана.

В декабре 1963 года тридцать человек, тридцать кенийцев, отправились на штурм вершины, давшей название их стране, чтобы водрузить на ней стяг независимой Кении — годы прямого колониального порабощения кончились.

Вамбуа, наш добрый гид, гордо говорит нам:

— Только один человек дошел до вершины и водрузил там флаг. Его зовут Мунчо, и он из нашего племени вакамба!

В прошлом веке племя вакамба мужественно противостояло натиску масаев. Вакамба населяли холмистую местность, и у них, как у казаков Запорожской Сечи, стояли на вершинах холмов сторожевые пикеты… Чуть завидится опасность — от пикета к пикету неслась весть, и вооруженные отряды выходили навстречу противнику.