Мы, экспедиционные работники, внутренне распускаемся лишь в том случае, если удается выйти к прочному бревенчатому жилью, растопить там какую ни на есть печку, согреться и — уже потом, при свечах — помечтать. Вот тогда на душу нисходит нечто благостное, тогда близкие и далекие становятся братьями и возлюбленными и даже пшенная каша, подгоревшая на раскаленной докрасна «буржуйке», не вызывает раздражения или неудовольствия… С ними, с «буржуйками», тоже надо уметь обращаться, и однажды мы на своем сейнере чуть не сгорели посреди Японского моря, когда волны, тряхнув суденышко, повалили печку и в кубрике вспыхнула развешанная для просушки одежда… Мы тогда осматривали сети и не услышали, как упала печка, но, к счастью, услышали, как загремел на камбузе бачок с пресной водой, а потом запах горелой одежды более детально поведал нам о происшедшем… А в палатке, думаете, «буржуйка» может быть предоставлена самой себе?.. Попробуйте-ка вывести ее коленчатую трубу наружу без «разделки», без квадратного куска железа с круглым отверстием, — и однажды вы увидите себя и своих товарищей — если только успеете увидеть — в огненном ореоле…

Вот почему я утверждаю, что для сентиментов требуется добротная бревенчатая изба, листовое железо под «буржуйкой», ну, и хороший — с ветерком — дождь, стучащий по застекленному окну… Тогда простор для сентиментов, для воображения не ограничивается уже ничем…

В экспедициях мне редко приходилось ночевать под избяной крышей: привыкнув спать под открытым небом на расстеленной кошме, в избе просто напросто начинаешь задыхаться, и самые здоровые легкие с отвычки не выдерживают четырехстенной духоты.

Но мне приходилось жить в тайге на заброшенных приисках, и туда на огонек в моем покосившемся доме приходили мои товарищи-изыскатели.

Вот и сейчас, в Африке, в отеле «Беррис», я вспоминаю Туву, заброшенный давным давно рудник Эй-лиг-хэм, свое одинокое жилье, в котором время от времени собирался народ… Тогда особенно жарко пылала «буржуйка», трещали свечи, а мы сентиментальничали, фантазируя о настоящем и деловито рассуждая о будущем…

Но сегодня, когда по-прежнему шумит за окнами дождь и доносится к нам шум водопада, я рассуждаю в сентиментальных тонах о прошлом.

Отель почти пуст, и мы заняли центральный холл. Дамы требуют, чтобы Герман Гирев играл на пианино — наш шеф отличный музыкант-любитель, но он признает только классическую музыку, а дамы требуют, чтобы Герман «дал твиста». Герман от негодования становится похожим на печеное яблоко, Герман откровенно страдает и даже говорит жалостливо-злые слова… Но потом он замечает умоляюще-вдохновенные глаза Вамбуа, которому тоже — и еще как! — хочется «дать твиста», и, как на эшафот, идет к пианино.

Я не танцую. Я сижу в стороне, смотрю, как танцуют другие, слежу за удивительно ритмичными и музыкальными движениями Вамбуа, успешно соперничает с которым только Мирэль Шагинян, и думаю о своем.

В Найроби мы побывали в Национальном краеведческом музее, основанном двадцать второго сентября 1930 года Эдуардом Григом и посвященном памяти натуралиста Роберта Кориндона, учителя Грига. Оба натуралиста трудились на общее благо — так, как они понимали его, во всяком случае, — и я с интересом рассматривал в музее портрет высокого, гладко причесанного черноволосого человека в окружении антилопьих голов — портрет Роберта Кориндона…

Сложно здесь, в Африке, все перепутано, и тем более сложно все это распутать. Единственное мне сей час очевидно: не следует рубить гордиев узел; как ни трудно, но его надо распутать и надо понять, куда какая нить ведет или вела.

И поэтому я думаю о человеке, именем которого названы водопады, шумящие в дождливой ночи, — я еще не видел их — и по имени которого назван городок, приютивший нас этой холодной африканской ночью.

Я думаю о Джозефе Томсоне, о том самом исследователе, имя которого уже называл на страницах своей книги.

Ни в одном из наших справочников я не нашел о нем никаких сведений — даже в «Африканской энциклопедии» о нем нет ни слова. Но «Британская энциклопедия» называет его «последним и одним из наиболее удачливых великих географов, побывавших в Африке…».

Не правда ли, странное противоречие?.. Лично для меня оно тем более странно, что мне чуть ли не на протяжении всей книги придется вспоминать о Джозефе Томсоне.

Тогда, поздним вечером в Томсонс-фолсе, я еще не мог предвидеть, что пути наши незримо пересекутся и при следующем моем путешествии по Африканскому континенту. Тогда я просто думал о самом Томсоне, и, чем больше думал, тем определеннее он казался мне фигурой, достойной размышлений.

Перед поездкой в Кению, обнаружив на карте Томсонс-фолс, я успел навести справки о человеке, который дал свое имя водопадам и городу, — о человеке, проходившем по земле всего тридцать семь лет — для географа это совсем немного.

Джозеф Томсон родился в 1858 году в Шотландии. Волею семейных судеб он стал пятым ребенком каменщика. В 1878 году сын каменщика окончил Эдинбургский университет и в том же году отправился в Африку с экспедицией Королевского географического общества. Возглавлял экспедицию Кейт Джонстон, неудачник. В июне 1879 года, когда экспедиция находилась где-то между океаническим побережьем и северной оконечностью озера Ньяса (местечко Бехо-Бехо), Кейт Джонстон умер. Джозефу Томсону, еще не достигшему по английским законам совершеннолетия, пришлось взять на себя руководство экспедицией, и со своими новыми неожиданными обязанностями он справился великолепно.

Экспедиция успешно преодолела пустынные районы Ухэхэ и Убена к северу от Ньясы, а затем благополучно прошла по совершенно неисследованному маршруту к озеру Танганьика.

От Танганьики экспедиция Джозефа Томсона проникла в Конго, но далеко пройти не смогла — взбунтовались носильщики, а взбунтовались они потому, что испугались воинственного племени варуа, к территории которого приблизились…

Джозеф Томсон благополучно вернулся на побережье, открыв по дороге озеро Руква — соленое, временами даже пересыхающее озеро длиной до ста пятидесяти километров.

Вскоре после этого султан Занзибара (тот самый, что больше всего в жизни хотел отдать свои владения англичанам) попросил Джозефа Томсона изучить залежи угля в бассейне реки Ровума. Томсон охотно пошел навстречу пожеланиям султана, но залежи угля оказались маломощными, непромышленными.

А в 1882 году с просьбой к сыну каменщика обратилось уже само Королевское географическое общество: общество попросило его проверить, можно ли провести через страну масаев торговый караван. Именно тогда, о чем я вкратце упоминал выше, Джозеф Томсон и проложил прямой путь через Кению и Уганду, пройдя через пустыню Ньери, открыв Рифт-Валли, центральнокенийские нагорья и, в частности, водопады, названные позже его именем… Кроме того, он видел две высочайшие вершины страны — Кению и Элгон.

…Танцы прекратились только потому, что окончательно вышел из подчинения Герман Гирев, а поди-ка, усмири начальство!

Мы возвращались к себе в номера по крытым сквозным переходам, ничего не видя на расстоянии вытянутой руки.

Камин уже угасал, и алые угли успели подернуться окалиной.

Я подбросил в камин еще несколько поленьев и забрался в холодную волглую постель.

Утро пришло к нам светлым, солнечным, звонким от блестящей росы, и перезвон его был особенно хорош при шуме реки и водопада… Я чувствовал себя как дома, я вспоминал такие же кристальные утра в Ясенях на Карпатах, в Мондах у подножия Саян, где шумит Иркут, в Терскей-Алатау на Тянь-Шане — и дышалось мне легко и свободно, дышалось родным воздухом.

Теперь, при дневном свете, я мог рассмотреть залесенные окрестности, подстриженные лужайки, каменные здания отеля под дранковыми крышами, рабочих племени туркана, которые смазывают волосы красной глиной и украшают прическу бисером: возле отеля они косят ножами-пангами траву, подравнивая газоны… Мне казалось, что мы с Дунаевым встали рано, а встали мы рано для того, чтобы до завтрака спуститься на дно ущелья к водопаду, но художники наши, Мирэль Шагинян и Левон Налбандян, уже трудятся в поте лица, и рядом с ними виднеются живописные группки любопытных кенийцев и кениек…