«Лучшее время было в Италии… сколько любви, сколько надежд!.. Все существо кипело деятельностью, в комнате делалось неловким оставаться, мы были дома на улице. Там встречались все как родные братья».

В начале февраля с женой, сыном Сашей и Тучковыми Герцен на несколько недель ездил в революционный Неаполь, а когда он в самом начале марта вернулся в Рим, пришла весть о начале революции во Франции. По его собственным словам, тогда, в ночь с 3 на 4 марта, он был в маскараде в театре «Tor di None», и там «часу во втором какой-то римлянин объявил присутствующим об изгнании Луи-Филиппа и о провозглашении республики во Франции. Известие было встречено восторженно».

В середине марта вслед за народным восстанием в Вене происходит революция в Милане – столице Ломбардии, находившейся тогда под владычеством австрийского императора. Герцен вместе с римлянами участвует в демонстрации перед австрийским посольством, которое находилось в Palazzo Venezia:

«Народ бросился с остервенением на герб, все наболевшее на душе его от австрийцев выразилось в злобе, с которою топтали, ломали ненавистный герб притеснения… Шествие дошло до Пьяцца дель Пополо, там сожгли его ‹герб› на большом костре…»

23 марта Герцен вместе с демонстрантами отправляется от Piazza del Popolo к Колизею, где присутствует на революционном митинге:

«Я не видал в жизни моей зрелища более торжественного, более величественного. Форум и Колизей были освещены заходящим солнцем… несметная толпа покрывала середину; на арках, на стенах, в ложах толпились люди».

В те дни в Риме Герцен поддерживает создание революционного ополчения, приветствует провозглашение республики в Венеции. Его, однако, тянет Париж – по мнению Герцена, судьба Европы решается именно там. О последних днях своего пребывания в Риме он писал так:

«С утра бежишь на Корсо слушать выдуманные и невыдуманные новости… Таким взволнованным, оживленным и ждущим необыкновенного еду из Рима».

28 апреля 1848 г. Герцен выехал из Рима в Париж через Чивитта-Веккиа, Ливорно, Марсель. Позднее в «Былом и думах» он написал:

«Я ехал из Италии влюбленный в нее, мне было жаль ее – там встретил я не только великие события, но и первых симпатичных мне людей…»

Николай Алексеевич Некрасов

Николай Алексеевич Некрасов (10.10. 1821, Немирово, Подольской губ. – 8. 01. 1878, Петербург) – поэт, журналист, издатель. В августе 1856 г. выехал для лечения за границу: из Петербурга морем до Штеттина, потом поездом 3 часа до Берлина, далее поездом 21 час – до Вены, где его встретила приехавшая туда из Италии Авдотья Яковлевна Панаева. Венские врачи признали состояние Некрасова серьезным и рекомендовали провести зиму в Италии. Из Вены Некрасов вместе с Панаевой добирались поездом 14 часов до Лейбаха (Некрасов: «Эта дорога чудо из чудес!»), потом почтовым экипажем 18 часов до Триеста («экипажи и лошади подлейшие, везут скверно»). Из Триеста до Венеции плыли 6 часов на пароходе. Пробыв неделю в Венеции, Некрасов и Панаева выехали во Флоренцию: до Падуи 2 часа поездом, потом 36 часов в дилижансе. Пробыв несколько дней во Флоренции, они отправились почтовой каретой в Рим – этот путь занял еще 36 часов.

2 октября 1856 г. Некрасов и Панаева приехали в Рим, где остановились на Via del Corso, № 453. В письме И. С. Тургеневу 29 октября в Куртавнель Некрасов писал о своих римских впечатлениях:

«Рим мне тем больше нравится, чем более живу в нем, – и я твержу про себя припев к несуществующей песенке: Зачем я не попал сюда, здоровей и моложе? – Да, хорошо было бы попасть сюда, когда впечатления были живы и сильны и ничто не засоряло души, мешая им ложиться. Я думаю так, что Рим есть единственная школа, куда бы должно посылать людей в первой молодости, – в ком есть что-нибудь непошлое, в том оно разовьется здесь самым благодатным образом, и он навсегда унесет отсюда душевное изящество, а это понужней цинизма и растления, которым дарит нас щедро родная наша обстановка. Но мне, но людям, подобным мне, я думаю, легче вовсе не ездить сюда. Смотришь на отличное небо – и злишься, что столько лет кис в болоте, – и так далее до бесконечности. Возврат к впечатлениям моего детства стал здесь моим кошмаром, – верю теперь, что на чужбине живее видишь родину. Только от этого не слаще и злости не меньше. Все дико устроилось в русской жизни, даже манера уезжать за границу, износивши душу и тело… Зачем я сюда приехал!.. Под этим впечатлением забрался я третьего дня на купол Св. Петра – и плюнул оттуда на свет Божий – это очень пошлый фарс – посмейся».

Видимо, именно это письмо Тургенев прокомментировал в письме из Парижа А. И. Герцену 12 декабря:

«Кажется, он ‹Некрасов› хандрит и скучает в Риме. Он и в России скучал, но не так едко; плохо умному человеку, уже несколько отжившему, но нисколько не образованному, хотя и развитому, плохо ему в чужой земле, среди незнакомых и неизвестных явлений! Он чует смутно их значение, и тем больше разбирает его досада и горечь не бессилия, а невозвратно потерянного времени».

Герцен был согласен с Тургеневым – известна его ироническая фраза о Некрасове:

«Некрасов в Риме… это звучит вроде щуки в опере».

Некрасов звал Тургенева приехать на зиму в Рим (зима 1856/57 г. в Париже была необычно суровой), обещая сменить квартиру и взять лишнюю комнату для Тургенева:

«Жить зиму буду в Риме; теперешняя моя квартира не на солнце; ищу другую – и возьму такую, чтоб была лишняя комната для тебя, коли ты найдешь удобным у меня поселиться».

Некрасов действительно перебрался на новую квартиру – как раз с окнами на юг по адресу: Piazza di Spagna, № 32 (дом этот, рядом с Palazzo Borgognoni, существует и сегодня). Однако в тот раз Тургенев так и не решился выехать из Парижа в Италию: он приедет в Рим на следующую зиму. Зато Некрасов дождался в Риме приезда другого своего друга – поэта Афанасия Афанасьевича Фета, который приехал в Италию вместе с сестрой и поселился рядом с Испанской площадью на Via delle Carozzе. Оба заядлые охотники, Некрасов и Фет организовали в окрестностях Рима охоту на вальдшнепов.

Тем временем из России приходят сообщения о большом успехе сборника стихотворений Некрасова: полторы тысячи экземпляров разошлись в две недели – такого не бывало со времен Пушкина. Эти сообщения и, по-видимому, сама обстановка Рима вдохновили Некрасова. В ноябре-декабре 1856 г. он активно работает в Риме над поэмой «Несчастные» (так в народе называли в России политических преступников – каторжан и ссыльнопоселенцев). Тема эта давно волновала поэта, но ранее была запрещенной; политическая амнистия была объявлена в России Александром II только в августе 1856 г.

В конце ноября Некрасов сообщал Тургеневу:

«Я не писал к тебе потому, что работал. 24 дня ни о чем не думал я, кроме того, что писал. Это случилось в первый раз в моей жизни – обыкновенно мне не приходилось и 24 часов остановиться на одной мысли».

Поэма «Несчастные» – одно из самых сильных и в то же время загадочных произведений Некрасова. Существует версия, что она задумана как антитеза «Медному всаднику», и ее центральным сюжетом, как и у Пушкина, является противостояние героя и «рокового города», «имперской столицы». Если это так, то некрасовская интерпретация образа Петербурга явно навеяна тогдашним Римом – к тому же сам Некрасов неоднократно писал, что тот ноябрь «был в Риме дурен и холоден», «как подует ветер широкко, так от волнения грудь теснит» и т. д.

…Воображенье

К столице юношу манит,

Там слава, там простор, движенье,

И вот он в ней! Идет, глядит —

Как чудно город изукрашен!

Шпили его церквей и башен