Семья выезжала из деревни.

— Куда это они со всем домом? — спросил я.

— Может, за Волок, может, дальше. Нынче многие снимаются.

Я оглянулся на телегу.

Через некоторое время нам встретилась еще одна семья. Эти направлялись в монастырские земли. Лошаденка тащила воз со скарбом, сзади привязали козу. Рядом шагали мужчина и двое взрослых сыновей. У развилки они остановились и спросили, как проехать на Вышнее. Конюх объяснил, и старший сразу поторопил остальных: хотел успеть до темноты.

Тут я наконец сообразил: Юрьев день. За неделю до него и в течение недели после крестьянин мог перейти от одного владельца к другому, уплатив прежнему пожилое.

В жизни все выглядело не так просто. Семья тащила с собой весь скарб, везла детей. Скотину гнали рядом с возом. Кто побогаче — с сундуком и коровой, кто победнее — с парой мешков и козой. Ехали в конце ноября по промерзшей колее, надеясь добраться до нового двора раньше снегопада.

Теперь я лучше понял и вчерашнего Федота. Он говорил о пожилом как об одном расчете, а Вешняк выставлял ему еще и зерновой долг. За право уйти надо было заплатить, старые займы и недоимки считали отдельно. В споре о сумме крестьянин терял дни, за которые мог успеть перебраться на новое место.

Про заповедные годы я помнил куда меньше. Их вроде бы ввели к концу правления Грозного из-за войны и разорения. Где именно и как запрещали переходы — тут у меня в голове была обычная каша из школьного курса.

Дальше мы миновали несколько дворов в стороне от большого села. Возле одного хозяин вместе с дочерью перебирал сбрую. У другого старуха подкладывала овцам сено в длинное деревянное корыто, а в хлеву мычала корова. Пасти уже почти перестали, скот держали ближе к жилью. Понемногу расходовали зимние запасы. Хозяева, у которых хватало рук, справлялись быстро. Там, где взрослые мужчины ушли с подводами, за них работали старики, а женщины брались за тяжелое вместе с подростками.

Гнедой почти обсох и снова поглядывал по сторонам с прежним интересом. Возле богатого двора мальчишка бросил вязанку хвороста и уставился на нас. Жеребец тут же выгнул шею и пошел так важно, как за всю дорогу еще не ходил.

— Ах ты артист, — пробормотал я.

Конюх усмехнулся.

— Любит, когда смотрят.

Вскоре мы снова встретили переселенцев. Мужчина спорил с пожилым возчиком у развилки и несколько раз повторил, что ему надо «до срока» явиться к новому хозяину. Женщина тем временем придерживала ребенка на возу, прикрывая его полой тулупа от ветра.

К переселению надо было готовиться задолго: снять урожай, заранее найти нового владельца. Потом рассчитаться с прежним и собрать домашний скарб. А еще довести скотину. Лошадь захромает или хозяин начнет спорить о долгах — на дорогу останется еще меньше дней.

С другой стороны, крестьянин ведь получал пашню с постройками, иногда брал у владельца семенное зерно или помощь с тяглом. Позволь ему уйти среди весенней пахоты или перед жатвой — и уже хозяину придется искать, кем заменить работника. С переходом после уборки хлеба я еще мог согласиться. Но отчего на него отводили всего две недели?

Мы проехали еще одно крупное село. Здесь стояла деревянная церковь, рядом — амбары. Несколько дворов возле них были особенно крепкими. За селом начинался лес; по здешней дороге мы уже возвращались к монастырю. Мужиков стало больше. Один правил возом с дровами, другой чинил изгородь. Со стороны леса мужик вел пару лошадей. У дворов грузили зерно, то и дело приходилось разъезжаться с подводами. В монастыре владели богатыми землями, только жили на них очень по-разному.

К обители мы вышли через час. Сначала над деревьями можно было разглядеть главы, затем — стены. Ближе к воротам стояли хозяйственные постройки. Гнедой шагал спокойно и больше не тянул повод. Даже на прямых участках довольствовался шагом.

Перед воротами нас обогнала еще одна телега. На ней сидели женщина и двое детей, мужчина шел рядом, придерживая привязанную к задку корову.

Я проводил их взглядом и спросил конюха:

— Много сейчас таких?

— До Юрьева дня всегда хватает. После меньше станет.

Он поехал дальше. Я еще немного смотрел вслед семье, потом направил гнедого к воротам.

К вечеру мороз окреп. После трапезы люди торопились закончить последние дела до темноты. У конюшни заводили под крышу лошадей, за хозяйственными постройками кто-то рубил дрова. От поварни тянуло дымом. Я возвращался от гнедого. На высоком крыльце трапезной стоял Евфимий: оперся локтями о перила и смотрел, как двое слуг уносят от амбара пустые корзины.

Подниматься к нему я не собирался. Хотел пройти мимо, только Евфимий сам меня окликнул:

— Ну что, хорош жеребец?

Я поднялся на крыльцо.

— Своенравный.

Евфимий усмехнулся.

— Жив остался, стало быть.

— И я, и конь.

С крыльца хорошо было видно дорогу за внешними воротами. По ней лошадь медленно тащила телегу с узлами. Сбоку мужчина вел на веревке корову. В полутьме я уже с трудом различал лица, но домашний скарб на возу еще можно было разобрать.

Я показал туда:

— Сегодня таких несколько семей встретил. Одни от вас едут, другие к вам. Все имущество на воз, детей наверх — и пошли по морозу.

— К Юрьеву всегда прибавляется людей.

— Федота потому и понесло сейчас?

— Хочет выйти в срок, пока может.

— А если с долгом до следующей недели провозятся?

Евфимий повернул голову.

— Значит, останется до другого срока, коли законного выхода не успеет.

— Год?

— Год.

Я облокотился рядом на перила. От камня снизу тянуло холодом, но в рукавицах руки не мерзли.

— Не могу я этого понять. Почему две недели?

Евфимий терпеливо посмотрел на меня, словно я спрашивал о чем-то давно понятном.

— А сколько тебе надо?

— Месяц хотя бы.

— А другому два. Иной весной захочет, иной перед жатвой скажет, что нашел хозяина получше. Где границу положишь?

— После урожая.

— После урожая у одного хлеб уже обмолочен, у другого еще половина в снопах. В одном селе повинность справили, в другом подводы только назначили. Затем срок и один, чтобы всякий его по-своему не считал.

А за стенами все выглядело проще: срок короткий — надо продлить. А считать от какого дня? Об этом я не подумал.

— Ладно, тогда почему нельзя уйти после расчета? Сошлись по долгу, пожилое внесли — человек свободен.

Игумен повернулся ко мне.

— Весной?

— Если рассчитался.

— Я ему осенью двор дал, весной семенной хлеб выдал. Он вспахал монастырскую землю, посеял и говорит: рассчитай меня, отче, я к боярину пошел. Чем считать станем? Хлеб еще в земле, тягло за двор на год положено. Подмогу он взял, чтобы хозяйство вести. Кто за него доделывать будет?

Пришлось признать:

— Так тоже дурно.

— Потому люди до осени и сидят.

— С осенью понятно. Двух недель все равно мало.

Евфимий молчал, и я рассказал про семью на дороге, ехавшую с сундуком и коровой. Потом про другую, которая искала дорогу в Вышнее. У одного мужика телега сломается — потеряет два дня. У другого хозяин вспомнит старый мешок зерна и потребует свидетелей. Если еще заболеет кто-нибудь, до нового двора можно и не успеть.

— Федоту вчера семь рублей объявили, — добавил я. — Даже если половина долга настоящая, сколько дней они будут разбираться? А Вешняку достаточно тянуть.

— Потому я Вешняка сюда и вызвал.

— Ты вызвал. Другой хозяин скажет мужику: сиди до следующего года.

Евфимий провел ладонью по бороде.

— И что ты предлагаешь? Держать судью в каждом селе возле каждого двора?

— Нет.

Я ответил слишком быстро. Предложить пока было нечего.

Мимо нас прошел молодой монах. Евфимий дождался, пока тот спустится с крыльца, и спросил:

— Когда новый человек к хозяину приходит, о чем они говорят?

— О дворе и повинностях. Если ссуда нужна, и о ней.

— Рядятся. Кто на пустой двор садится, тому подмога нужна. Иной особые условия выговаривает. Вот обо всем и договариваются.