Монастырский конюх ехал сзади на спокойном мерине. Пока мы проезжали хозяйственные дворы и встречали подводы, я гнедому воли не давал. За ночь колею подморозило, в выбоинах лежал тонкий лед. По обочинам еще белел снег; возле дальних перелесков его было больше. На убранных полях торчала жесткая стерня. День выдался ясным, тихим, и после душной палаты с долговыми книгами мне хватало одного морозного воздуха, чтобы повеселеть.

Миновав последние монастырские постройки и перелесок, я собрал повод и пустил жеребца рысью.

Гнедой сразу оживился. Первые десятки саженей торопился, прихватывал удила. Я придержал его и дал освоиться. Вскоре конь пошел ровнее, широко вынося ноги; с каждым толчком я подавался в седле вслед за ним. Копытами он звонко бил по мерзлому проселку. Я давно привык к тому, что в теле Сухого держусь верхом лучше, чем в прежнем, только до сих пор почти каждая поездка была по делу. Обычно мы кого-нибудь сопровождали. Сегодня срочных дел не было.

Я дал жеребцу пройти резвее. Он охотно прибавил, а вскоре стал сбиваться с рыси, норовя перейти в галоп. Впереди лежал длинный прямой участок с плотным грунтом, встречных не было. Я чуть подал руку и коснулся его боков ногами. Гнедой сразу поскакал.

Несколько темпов я еще придерживал его, затем позволил идти свободнее. С выучкой Сухого я сидел в седле крепко и быстро приноровился к движению коня. Морозный воздух бил в лицо, от ветра холодило шею под воротом кафтана. Мы проносились мимо кустов и низких изгородей. Гнедой выбивал копытами темные комья земли и все тянул вперед, явно довольный прогулкой после долгого стояния в конюшне.

Хороший был конь. Если с приплодом он действительно оказался дорогой ошибкой, то под седлом своих денег явно стоил.

Я позволил ему еще немного прибавить.

Гнедой опустил шею и поскакал размашистее. Где-то позади крикнул конюх. Я обернулся: его мерин уже порядочно отстал. Пора было сбрасывать ход. Сел глубже и укоротил повод, переводя жеребца на более сдержанный галоп.

Тот поднял голову и на несколько темпов сократил ход, затем снова потянул вперед.

Я повторил. Гнедой напряг шею и уперся в железо, продолжая скакать с прежней скоростью.

О как. Весело.

Конь прекрасно видел дорогу и выбирал грунт, на звуки поворачивал уши. Вслепую он никуда не летел. После нескольких лет ему дали простор, а возвращаться к спокойному шагу он не хотел. Я попробовал сдержать его короткими полупридержками, помогая себе посадкой. На руку жеребец отзывался на секунду, затем опять налегал на повод. Тянуться с ним было глупо: несколько центнеров я все равно не пересилю.

Впереди начинался пологий спуск, и туда на такой скорости я не хотел лететь. Слева вдоль поля лежала широкая межа со старой дерниной. Там мороз прихватил землю ровно, глубоких борозд не было. Я свернул гнедого с проселка влево и повел широкой дугой.

На повороте он сбавил ход: пришлось осторожнее ставить ноги. Дважды попробовал выпрямиться и снова разогнаться, потом все-таки уступил. Я провел его вдоль межи и забрал выше, к пологому пригорку, оставляя достаточно места для поворота. На подъеме прежней прыти у жеребца поубавилось. Он дышал все глубже и постепенно переставал упираться в повод. Я сократил галоп и перевел его на рысь. Наверху дал перейти на шаг.

После грохота копыт вокруг было непривычно тихо. Гнедой тяжело дышал. От разгоряченного коня поднимался пар, под краями седла шерсть потемнела от пота. Я отпустил повод и провел ладонью по горячей шее.

— Ну что, нагулялся?

Жеребец шумно выдохнул и потянулся к сухой траве, торчавшей из-под снега.

— Я тоже.

Сердце колотилось. В рукавицах вспотели ладони, под кафтаном было жарко, а лицо щипало от мороза. Я представил Тереха, который спросит, как прошла «спокойная прогулка», и сперва выругался, а потом начал смеяться.

Смеялся совершенно по-дурацки, зато долго. Гнедой поворачивал ухо на шум сверху и временами косился на меня. Я наконец отдышался. Погладил его по шее и дал еще немного пройти шагом.

Минут через пять нас нагнал монастырский конюх. Его мерин шел по меже резвой рысью. Сам всадник раскраснелся от холода и выглядел сердитым. Подъехав, он первым делом оглядел гнедого, потом меня.

— Цел?

— Вроде.

— Я тебе кричал.

— Слышал. Только далеко уже был.

Он сплюнул в сторону и поправил шапку.

— Терех говорил, этот, коли простор увидит, потащит.

— Передашь, что правым оказался.

Конюх подобрел.

— Сам передашь. Я рядом постою.

Мы пошли шагом, позволяя лошадям успокоиться. Гнедой постепенно отдышался и перестал рваться к каждому открытому участку, только лениво перебирал удила губами. Я временами трогал его шею. Возвращать его сразу в стойло после такой скачки было рано.

Только теперь я как следует огляделся. Мы забрались далеко: над лесистым увалом еще виднелись монастырские главы, но знакомый проселок остался далеко позади. Впереди была развилка. Вправо можно было вернуться к обители; слева вдоль полей лежала дорога к перелескам.

Конюх показал вправо.

— Так короче. Назад выйдем той же дорогой.

Я посмотрел налево.

— А там что?

— Монастырские земли. Через Вышний ключ пройдем, дальше другой дорогой к обители выйдем. Круг большой.

После скачки гнедого все равно предстояло долго отшагивать. Мне же впервые за все время в монастыре выпал случай посмотреть, как живут за его стенами.

— Давай-ка поедем через ключ.

Конюх придержал мерина и свернул налево. Я направил гнедого следом. За ближайшим перелеском уже виднелись крестьянские крыши.

Мы поехали вдоль убранных полей, потом спустились между двумя невысокими увалами. Отсюда монастырских стен за лесом было уже не разглядеть. Прежде я проезжал здешние владения в возке, среди государевой свиты. Теперь можно было осмотреться. Гнедой после скачки остепенился и шагал широко, вытянув шею. От него еще шел пар, поэтому я держал его на спокойном ходу. Конюх ехал рядом и временами указывал на проселки: по этому ездили к Волоку, по тому — к монастырским сенокосам. Дальше можно было свернуть в деревни Вышнего ключа.

Первая деревня оказалась большой. Избы стояли по обе стороны дороги, за плетнями — хлевы и амбары. Сараи хозяева ставили тут же, во дворах. На гумне двое мужчин мерно молотили цепами, изредка прерываясь. Возле соседнего двора подросток с седым стариком тесали полоз для саней. Снега пока хватало только по низинам и вдоль изгородей, зато к настоящему санному пути здесь готовились заранее.

Я ослабил повод и позволил гнедому самому выбирать шаг.

С одного двора на нас тянуло свежей соломой и навозом. Под навесом стояли две упитанные лошади. Возле амбара хозяева сложили связки льна, изгородь недавно подновили. Через несколько домов хлев был пустой, воротина покосилась. Женщина с двумя мальчишками колола на дворе старые жерди на растопку. Еще одну избу хозяева заперли; на снегу возле порога следов не было.

— Людей здесь поубавилось? — спросил я.

Конюх посмотрел на тот же пустой двор.

— Всяко бывает. Кто помер, кто двор бросил. Мужиков нынче много в отъезде. С монастырскими подводами ходят, государевы грузы возят. У иных хозяин еще с осени домой не воротился.

В следующем дворе мальчишка лет двенадцати таскал поленья, а женщина рубила щепу возле крыльца.

Мы проехали деревню и вскоре нагнали три воза. На первых двух лежали мешки под рогожами, на третьем везли дрова. Возчики посторонились, пропуская нас. Один окликнул моего спутника, спросил, принимают ли сегодня хлеб у монастырского амбара. Тот ответил, что принимают до вечернего звона. Люди поторопили лошадей и поехали дальше.

Уже через четверть версты нам попалась совсем другая телега. Я сначала решил, что семья едет на ярмарку или к родне. На воз погрузили сундук и две кадушки, рядом уложили мешки. Сверху пристроили скрученную рогожу с деревянной утварью. Между узлами сидели две девочки в тулупчиках. Женщина шла сбоку и вела корову на веревке. Мужчина держался возле лошадиной головы, то и дело поправляя сбившийся ремень.