На обратном пути я свернул мимо монастырской кухни и услышал щенячий визг. За поленницей мальчишка лет десяти пытался вытащить из грязи серо-рыжего щенка.

— Да стой ты, зараза!

Щенок стоять как раз хотел. На левую переднюю не наступал и всякий раз, когда мальчишка тянул его за шиворот, еще громче пищал.

— Отпусти.

Парень увидел меня и сразу разжал руки.

— Сухой, он кусается.

Щенку было месяца три или четыре. Шерсть густая, грудь светлая, морда острая. Одно ухо уже стояло торчком, второе пока валилось набок. Хвост загибался к спине. Ни породой, ни особой красотой он похвастаться не мог, зато глаза у него работали зорко, меня изучил, мальчишку изучил, потом попытался отползти под поленницу.

— Чей?

— При кухне живет. Сука наша принесла. Остальных разобрали, а этого оставили.

— Отец кто?

Мальчишка пожал плечами.

— Говорят, охотничий пес какой-то крутился весной. А может, врут.

Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы. А после короткого ворчания даже лапу позволил взять.

Причина быстро нашлась. Между подушечками застряла длинная тонкая щепка, уже успевшая войти глубже. Я вытащил ее кончиком ножа, промыл лапу водой из ковша и отпустил щенка.

Тот осторожно поставил ногу, прошел два шага, потом еще несколько. Хромота осталась, однако опираться он уже мог.

— День-два не гоняй его, — сказал я мальчишке. — И лапу грязью не забивай. Вода есть — промой вечером.

Парень посмотрел на щенка с уважением.

— А чего он тогда так орал?

— Щепку себе в палец вгонишь — тоже заорешь.

Мальчишка задумался и согласился.

Я пошел дальше. Шагов через двадцать услышал позади легкое шлепанье. Щенок тащился следом, прихрамывая с невозмутимым видом.

— Домой.

Он остановился. Я сделал еще несколько шагов. Щенок двинулся за мной. Пришлось вернуться и отнести его мальчишке.

— Держи своего больного.

— Он теперь твой.

— С какой радости?

— За тобой пошел.

— Это ничего не значит.

Щенок услышал мой голос и опять полез ко мне. Я поставил его возле кухни и ушел как можно быстрее.

После обеда я вышел во внешний двор. Я хотел проверить рыжую Елены Ивановны и заодно посмотреть, чем ее теперь кормят.

Кобыла встретила меня у яслей. Аппетит вернулся настолько, что она сразу полезла губами к рукаву. Живот работал нормально, новых приступов не было. Конюх рассказал, что после той ночи сено взяли из другой клади да и за водой теперь следят.

Я осмотрел рыжую, попросил пару кругов провести по двору и остался доволен. После всей этой суеты приятно было увидеть выздоравливающую лошадь.

— Сухой.

Аксинья шла со свертком в руках.

— Елена Ивановна велела передать.

— Что там?

— Сам посмотри.

В свертке оказалась чистая рубаха из плотного полотна. Простая, добротная. Моя старая действительно дошла до такого состояния, что еще одна стирка могла стать для нее последней.

— Госпоже спасибо передай.

— Передам.

Надеюсь, она сообщила мужу заранее, а то подставит и себя и меня. Под рубахой лежали шерстяные рукавицы.

Я поднял глаза.

Аксинья сразу сказала:

— Эти от меня. И губы не растягивай.

— И не собирался, — при этом невольно улыбаясь.

— Вот и хорошо. Руки у тебя постоянно мокрые, потрескались все, а ты ходишь, пока пальцы совсем не отвалятся. Рукавицы для этого дала, а не потому, что ты себе сейчас придумаешь.

Я примерил одну. Хорошо села.

— При моем нынешнем положении две рукавицы выглядят серьезным предложением.

Аксинья вспыхнула.

— Дурень.

Деланно обидевшись, она развернулась и ушла. И что-то мне подсказывало, что на ее лице была улыбка, но я бы не увидел бы этого никогда, так как слишком сильно залюбовался на ее стройную фигурку.

Я остался со свертком под мышкой. У ворот караульный уже не следил за каждым моим шагом, в конюшне царевича меня звали по делу, жена наследника прислала рубаху, а Аксинья зачем-то потратилась на рукавицы.

Для человека, которого совсем недавно держали под охраной, перемены выходили заметные.

Когда я вернулся к монастырской кухне, серо-рыжий щенок сидел у крыльца. Увидев меня, он поднялся, осторожно наступил на больную лапу и потрусил навстречу.

Я присел, осмотрел место, откуда вчера вытащил щепку. Покраснение осталось, припухлости почти не было.

— Жить будешь.

Щенок лизнул меня в подбородок.

За спиной засмеялся тот самый мальчишка с кухни.

— Забирай его, Сухой. Все равно за тобой таскается. На кухне он только под ногами вертится.

Я посмотрел на Серого. Одно ухо торчало как положено, второе упрямо лежало набок. Подросший хвост загибался к спине, на груди светлое пятно. Скорее всего, обычная дворовая помесь, только в морде и шерсти угадывалась какая-то охотничья собака.

— Много ест?

— Пока мало. Потом больше станет.

— Утешил.

Так у меня появился Серый.

Для начала я устроил ему место возле стены в своей комнате. Старую рогожу свернул вдвое, сверху кинул кусок ненужной ткани. С кормом договорился просто: на кухне обещали отдавать немного каши, если сам буду забирать. Я сразу запретил мальчишкам таскать щенку отходы от каждой трапезы. Судя по их лицам, они собирались кормить его ровно так, как собак кормят во все времена: кто чем поделился, то и съел.

Дрессировать Серого было рано, да и времени на долгие занятия у меня не находилось. Вот свое имя он схватывал. Перед кормежкой я звал его к себе и только после этого ставил миску. Через день он уже поворачивал голову на «Серый» даже во дворе. Если подходил сам, получал кусочек. Если отвлекался на кошку или запахи возле кухни, я не бегал за ним и не орал через весь монастырь. Подзывал еще раз, когда внимание возвращалось.

На службе Серого пришлось оставить во дворе. После первых песнопений мысли опять полезли совсем не туда, куда полагалось.

Я вспомнил Тереха. Тот еще при первом разговоре сказал, что в монастыре считают и корм, и приплод, и падеж. Мне хотелось понять, что именно они записывают и насколько подробно.

После службы я дождался, пока Евфимий отпустит нескольких людей, пришедших к нему с хозяйственными делами, и подошел сам.

— Отец игумен, дозволишь спросить?

— Спрашивай.

— Терех говорил, у вас книги ведут по скоту и корму.

Евфимий посмотрел с любопытством.

— Ведут.

— Показать можешь?

— Коновалу зачем книги?

— Хочу понять, глядишь что путное придумаю.

Он еще немного меня изучал, потом велел идти следом.

Мы прошли в небольшую комнату при келарской части. За столом сидел пожилой монах, перед ним лежали несколько книг. Евфимий объяснил, чего я хочу, и попросил принести записи по конюшне.

Мне положили перед носом три толстые книги.

Сначала пришлось разбираться с почерком. Потом стало проще.

И вот тут я выпал в осадок. Записывали все, что имело цену. Сколько овса приняли, сколько выдали, сколько сена заготовили, сколько коней держат, сколько жеребят получили, какие животные пали, когда ремонтировали упряжь, что пошло кузнецу. Отдельные записи тянулись по месяцам.

Я перелистнул несколько страниц назад.

— А этот конь отчего пал?

Монах заглянул через плечо.

— По зиме захворал. Два дня лежал, потом сдох.

— Где стоял?

— В конюшне.

— В какой части?

Он пожал плечами.

Я нашел другую запись.

— А вот жеребенок. Тут написано — пал весной. От какой кобылы?

— Это надо искать в другой книге.

Евфимий подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Ты чего ищешь-то?

Я повернул книгу к нему.

— У вас хороший счет. Только одно с другим не связано.

— Объясни.

— Вот пал конь. Тут записали цену и потерю. А мне надобно знать, чем его кормили до хвори и где он стоял. Если через неделю заболеет соседний конь, можно посмотреть, не ели ли они одно сено.