Я в розыск не лез.

Рыжая наконец выпустила немного навоза, потом потянулась к воде. Дал ей несколько глотков. Через некоторое время она перестала скрести подстилку.

— Отпускает? — спросил Иван.

— Похоже на то, государь царевич. Я бы все равно до утра не убирал от нее человека.

Он подозвал одного из своих.

— Пусть здесь двое останутся. Конюха одного мало.

Я взглянул на царевича. Он выглядел уставшим, под глазами проступили темные круги, кафтан на плечах промок. Простудится же и все мои старания по его выздоровлению коту под хвост.

— Государь царевич, одежду бы сухую сменить. После прежней хвори сырость тебе сейчас ни к чему.

Он покосился на меня, потом велел принести другой кафтан.

До рассвета привели первого похожего человека. Я вышел к двери, посмотрел и сразу сказал, что ошиблись. Тот был ниже, шире в плечах и старше. Его отпустили после пары вопросов.

Служку, который водил меня к Елене, найти не могли.

Зюзин прошел к воротам, он расспрашивал ночных караульных. После смерти Федьки через ограду выпускали редко, каждого запоминали. Ночью наружу ходили люди с дровами, сменные часовые и двое хозяйственных слуг. Молодого парня среди них никто не назвал.

— Значит, внутри, — сказал Зюзин. — Еще раз смотрите.

Один из его людей осторожно заметил, что сараи уже обошли.

— Тогда глазами смотрите, а не причинным местом. В сено лезьте, под возы, за бочки. Пока не найдете.

Зюзин отправил еще троих в дальний конец двора, потом разбудил какого-то старика, державшего ключи от кормовых клетей. Старик пытался объяснить, что там кроме овса и сена отродясь никто не прятался. Василий Григорьевич даже спорить с ним не стал.

— Открывай.

Через несколько минут все двери стояли распахнутыми.

К рассвету я уже решил, что служка каким-то образом успел выбраться.

Рыжая тем временем заметно успокоилась. Я разрешил конюху дать ей еще воды и велел корм придержать.

Тогда из дальнего конца двора донесся крик.

Потом второй.

Следом кто-то заорал:

— Держи его!

Иван резко обернулся.

Я тоже вышел из конюшни.

За хозяйственными постройками началась возня. Несколько человек втащили кого-то между сараями, один прижимал ладонь к предплечью. На снегу и грязи у ног блеснул нож.

— Живой! — крикнули Зюзину.

— Тащите сюда.

Парня привели к конюшне.

Я узнал его, тот самый. Кафтан на плече был разорван, на лице грязь, губа разбита. Руки веревкой скрутили за спиной. Он упирался так, что двоим приходилось тащить его почти волоком.

— Где сидел? — спросил Зюзин.

— В кормовой клети. За сеном яму себе продавил, туда и забился. Когда полезли — нож достал.

Раненый служилый показал руку. Иван Иванович подошел ближе.

— Он?

— Этот, государь царевич. Он приходил за мной.

Пойманный впервые посмотрел в мою сторону, а после отвернулся.

— На колени, — приказал Зюзин.

Парень уперся.

Один из служилых надавил ему на плечо, второй подбил ногу. Тот опустился в грязь, выпрямился и замер так, насколько позволяла связка за спиной.

Иван встал перед ним.

— Как зовут?

Парень молчал.

— Я тебя ночью видел. Это же ты пришел к моим людям и сказал, что Сухой тайком вошел к Елене Ивановне. Теперь отвечай: кто велел?

Он молчал. Зюзин хотел подойти, Иван остановил его рукой.

— Сухого к кобыле тоже ты водил?

Молчание.

— К жене моей кто велел его вести?

Парень опустил голову ниже. Иван подождал.

— Ко мне кто тебя послал?

Ответа опять не было.

Во дворе собрались люди. Кто-то стоял возле конюшни, кто-то выглядывал из-за дверей хозяйственных построек. Зюзин резко велел всем лишним отойти. Через минуту рядом остались только его люди, царевич, я и связанный служка.

Иван повторил:

— Кто тебя послал?

Парень медленно поднял голову.

Ночью он смотрел на меня снизу вверх, ежился под дождем, старался показаться мелким человеком, которому велели — он побежал. Сейчас перед ним стоял наследник, а он смотрел Ивану Ивановичу в глаза с вызовом.

Связанного служку увели. Двое людей Зюзина взяли его под руки, третий пошел следом с отобранным ножом. Парень упирался до самой калитки, хотя после драки едва переводил дух.

Василий Григорьевич проводил его взглядом и сказал старшему:

— В холодную клеть. Посади к стене, руки оставь связанными. Воды дай. Без меня его не трогай.

— А коли опять молчать станет?

— Не заговорит — на дыбе спросим. Железо к тому времени нагреете.

Я предпочел вернуться к рыжей. С людьми Зюзина у пленника теперь начиналась своя работа, а мне хватало той, ради которой меня вообще вытащили из монастыря.

Кобыла заметно успокоилась. Пот на шее подсох, живот беспокоил реже, еще немного навоза вышло. Конюх держался рядом и отлучаться больше не собирался.

Иван Иванович остался в конюшне. Зюзин уже собирался уходить вслед за своими, когда я все же окликнул его.

— Государь царевич, дозволишь сказать?

Иван повернулся.

— Говори.

Я посмотрел на Аксинью, на конюха, потом на пустой проход, где еще недавно стоял связанный служка.

— Того парня взять мало.

Зюзин прищурился.

— С чего решил?

— За мной пришел один человек, это я видел. А Елену Ивановну кто поднял моим именем? Аксинью кто услал? Конюху кто передал приказ? Про кобылу тоже заранее знали. Одному все это устроить трудно.

Иван посмотрел на Зюзина.

— И еще, — я вздохнул. — На дороге я нашел у себя в мешке запону Елены Ивановны. Золотую.

Аксинья уставилась на меня так, что я невольно понизил голос.

— Где она?

— Вернул.

— Куда вернул?

— В сундук Елены Ивановны.

Лицо у царевича стало жестче.

— И мне не сказал. Жене моей не сказал.

— Не сказал, государь царевич. У меня в руках было чужое золото, найденное в моем же мешке. Кто положил — я не видел. Когда — тоже. Пойди я тогда с этим к кому-нибудь, только хуже стало бы.

Иван продолжал смотреть на меня. Спорить тут было бессмысленно.

— Значит, тебя ночью находят у моей жены. А после у тебя еще и ее золото.

Я промолчал. Он резко выдохнул через нос.

Царевич развернулся к Зюзину. Они вместе ушли явно озадаченные.

Аксинья покачала головой и тоже ушла.

За следующие три дня меня ни разу не заперли, никуда не потащили на расспрос и даже перестали приставлять человека, когда я шел к конюшням. Сначала я решил, что Зюзин и Иван Иванович просто заняты пойманным служкой. Потом понял, что дело не только в этом.

Утром второго дня за мной пришел молодой конюх от царевича.

— Сухой, гнедой после дороги на переднюю ногу бережется. Государь царевич велел тебя позвать.

Раньше одной этой фразы не хватило бы. У ворот меня проверяли, спрашивали сопровождающего, иногда посылали уточнять приказ. Теперь караульный узнал обоих и отступил в сторону.

— К царевичевым коням?

— Туда.

— Иди.

Вот и вся проверка.

Гнедой оказался крепким мерином лет семи. При шаге он осторожнее ставил левую переднюю. Я попросил провести его по твердому месту, потом поднял копыто. Подошва горячее соседней, на нажатие в одном месте конь сразу отдернул ногу.

Старший конюх наблюдал рядом. Мужик опытный, седой, с руками, которыми можно было гвозди гнуть. Я показал место и сказал:

— Сегодня работы ему не давай. Расчистить осторожно, лишнего не срезать. Утром еще погляжу.

Он сам осмотрел копыто, согласился и распорядился, кому оставить мерина.

Я уже собирался уходить, когда появился Иван Иванович. Прошел вдоль стойл, остановился возле гнедого.

— Что с ним?

Я объяснил. Царевич выслушал и спросил старшего:

— Слышал?

— Слышал, государь царевич.

— Тогда смотри, как Сухой сказал. Остальное веди сам.

И пошел дальше.

Никого с должности ради меня не сняли. Конюшней по-прежнему распоряжались все те же. Вот только мое мнение воспринимали по-другому.