Близость смерти, дыхание памяти, конечность жизни неотвратимая – вот что содрогалось в душе его. А еще непонятное предощущение чего-то несомненно ближущегося, украдкой в его жизнь проникающего.

И действительно, гора заприметила Демида, не отпустила, забрала в свою твердь. И корил себя теперь он в донном заточении за отчаянье поражения, вспоминая, что у них, у погибельных, в отличие от него, не было средств бороться, не сдаваться, не засыпать. Что в замесе снега и льда и сделать люди ничего не могли. Лишь малость, чтобы продлить мгновения, – укрыть лица ладонями, чтобы дышать, замерзая под снегом, и бесполезно бороться за жизнь, раскачивая погребения твердь.

Сидя теперь на краю пропасти, Демид любовался играми дьявольской непогоды. Ненастье крушило донный путь, перемешивая все вокруг, переворачивая с ног на голову. В дымке вьюги и ледяного крошева, казалось, скалы не поднимались из земли, а, напротив, спускались с высоты неба. Молнии непрестанно освещали бездонный срыв, призывая за собой тревожный и напористый рокот грома. Порою Демиду казалось, что разряды небесного огня бьют рядом. И тогда он считал про себя, отмечая время между вспышкой и раскатом, пытаясь понять, сколь близко испепеляющая смерть подошла к нему.

Камни непрерывным током катились по жерлу пропасти. Ничтожные и великие, они шаркали, шипели, постукивали и гудели. Брызгали эхом взрыва, разбиваясь на части где-то на дне. Точно с крепости при осаде осыпалась в пропасть порода, и лишь донная тропа неизвестным образом оставалась цела.

Снежная крупа становилась плотнее, все так же резала Демиду лицо, заметала. Толстый слой снега уже почти накрыл его целиком, а с наветренной стороны собирался суровый сугроб. Буря бесновалась повсюду. Мерклое свечение льда донной тропы теперь почти угасало в полете снега… Чудовищные тени ухали с обрыва вниз и возносились к высотам тоннеля. И трудно становилось смотреть сквозь кишащую снежную пелену, больно, обжигающе.

Демид вытягивал руки вперед, сминал пальцы, распухшие, холодом скрученные, и чувствовал, как тронуло их уже дыхание бесконечности, как надулись они шершавыми шишаками под неспасающей тканью рукавиц. А над Демидом все выла и ужасалась буря, голосом нечеловеческим отгоняя любые шорохи жизни, не давая и вере Демида звучать.

Когда совсем снежной корой Демид принакрылся от непогоды, окончательно сковала его ледяная дрема, и утишились враз и дыхание ветра, и порезы бури. Томление полусна казалось Демиду блаженством после истязания и борьбы, наградой земной жизни в ожидании у пределов потустороннего края.

Окутанный покойной глухотой, Демид вдруг показался в квартире родителей. Отец привычно несуетливо шастал перед ним, как и в последнюю встречу, но в расстройстве и с осуждением смотрел на него в этот раз.

– Зачем идешь в горы, сын?..

Демид отвечал, но слов не было слышно, не разрешались краски голоса.

– Ну, знаешь, за-ради себя, то дело не стоящее. Вот если бы, например, избегая дома. – И отец вдруг принялся колотить крепко Демида, не жалея ни плоти его, ни своих кулаков.

И снова буря прорвалась в мир Демида. Сила неостановимая тянула куда-то прочь из тепла и покоя к ветру, холоду, беспокою…

– Вставай! Слы-ы-ы… – Неразборчивое незнакомое носилось по воздуху где-то, и точно столб ледяной с силой качался на виду у Демида, врубался в него, прикипал к себе и натужился, дергал. – Занес-е-е… о-ло-вой!.. – И снова неясность. – Не усну!.. Ты у-у-мер! Мне жа-а… – И будто тяга непогоды ослабла, прекратила тащить в ненастье.

И вроде бы вот он долгожданный покой – лежи и не думай, не трудись желаниями, позабудь смыслы, впусти в себя пустоту, стань ею… Но мысли о смерти, напротив, разбудили Демида к сопротивлению. Как это умер? Как это жаль? Если бы он услышал окрики, что замерзает, погибнет, прекратив движение, он бы непременно посмеялся, не поднялся для попытки и сохранил себя в не-движении.

А здесь его враз приговорили, переиначили, за него решили. И сила сознания снова стала кружиться. Он вдруг понял, что не отняла его еще у жизни смерть. Да, прихватила, присвоила, но выронила по пути неосторожно. И не оставила душа тело, и есть у него еще и отец, и мать на земле, и другие привязанности, а еще слабости и несовершенства.

И Демид вернулся к движению, стал ломать облепивший его ледяной коры свод. Натура противилась, не давалась, но навстречу шевелящемуся к жизни вновь показался столб-человек, стал крушить заграды, выворачивать Демида на свет.

Точно две оборвавшиеся льдины, ухнули на твердь тропы одеревенелые фигуры и застыли рядом с сугробом в неверии освобождения.

– Я все шел за тобой! – кричал незнакомец. – Все боялся потерять след в темноте… Я Ива… Ива меня зовут, слышишь?.. – И он прихватил, знакомясь, крепко Демида за руку.

Демид глядел на занесенного со всех сторон снегом альпиниста и не узнавал его. Быть может, гид или кто-то из помощников лагеря – носильщик из местных, обслуживающий маршрут.

– Ты загонял темп, источал себя, – продолжал, не дождавшись ответа, Ива.

Демид все слышал, но не мог отвечать. А нужно было отвечать, назвать имя, благодарить незнакомца, само обретение в мерзлой земле человека. Но немощь какая-то сковала Демида. Нет, ничего не болело, но и не было крепи совсем, чтобы гнать по телу вялую кровь, движением гнать, голосом и желаниями.

– Ты обессилен! – понимающе кричал Ива. – Это нормально. Двигаться… нужно двигаться! Отогреется жизнь… Идем выше, по тропе! – И подхватив Демида под руку, он медленно начал движение.

Они ступали молча, не расточали себя на слово. Работали и дышали, отдыхали и снова разгоняли легких меха. И скоро движения и впрямь принесли Демиду освобождение. Заструилась внутри него жизнь, тяга к преодолению. Точно путы раскраивались, разрушались, и крепче ступал он уже по тропе, и сильнее сжимал кулаки позабытой силой.

Пологий склон, будто почувствовав пробуждения легкость, вдруг накинулся на путников дурнотой высоты и обратился неходимой тропой в гору. Дорога стала круто забирать вверх, а на пути выросли кроваво-красные, зато́ченные ледяным ветром скалы.

Слева от тропы преградой высился ледник, справа ухал бездонный обрыв. Когда ход позволял, путники обходили препятствия, протискиваясь вдоль стены, вытягивая себя через острые камни. Но если же легкий путь был неодолим, альпинисты шли справа от камней, обходили породу, зависая над срывом. И каждое такое преодоление добывалось неизмеримо суровой волей.

Демид несколько раз почти обрывался со скал: руки его не дотягивались, не прихватывали нужные камни, ноги соскакивали с невесомых зацепок. И тогда вниз летело ледяное крошево, и Демид непременно должен был пропасть, но Ива в последний миг успевал подхватить, подтолкнуть, направить. И Демид, задыхаясь от напряжения, восстанавливал силы, развалившись на тропе.

– Где-то там, выше на сотню-другую метров, перевал! – закричал Ива, и в тот же миг, точно манок на охоте, пепельно-черный замес облаков и пурга непогоды расступились, проявив ручеек тропы в вышине, недалекое окончание ледяной стены и выход на пологие скалы.

Демид увидел эту надежду и с бо́льшим рвением, теперь уже обгоняя Иву, двинулся выше.

А непогода действительно приутихла. Казалось, неистовство ее достигло предела и обратилось вспять. Альпинисты слышали еще вдалеке гул лавин, шорох сходящих камней. Но уже не метались молнии, шептал вдалеке гром, а шквальный ветер сменился редкими ледяными порывами. Колючий снег не слепил глаза и сверкал теперь в отражении ледяной горы скрипучим настом. Совсем скоро отступил и холод, а идти стало проще.

– Я – Демид! Рад тебе. И… спасибо!

Ива понимающе кивнул в ответ, а Демид продолжил:

– Думаешь там, за перевалом, найдется ход?

Но Ива не ответил.

Альпинисты шли, завороженные близостью перевала, поглядывали то вверх на скалы, то вниз на свои следы, отмечая пройденный путь, согревая надежду на приближение к цели. Но дорога, казалось, все тянулась без перемен – только пропали на пути непроходимые, во всю тропу камни, а твердь перевала так и не приближалась…