Демид выключил закрепленный на шлеме фонарь: важно было сохранить батарею, да и света холодных стен было достаточно. Но отчего разливается под землей свечение? Откуда сыпет глубинный снег? И какой выбрать путь? Вопросы без ответов… Взбираться по отвесной стене Демид отказался сразу: он растерял инструмент и повредил зацепившимся темляком руку, к тому же без страховки никак было не преодолеть воздушный карман, отделявший его от лица горы.
Направления оставалось два, но оба верней всего вели к гибели: выход подземной тропы на свет, на волю, скорее подходил для экранов, никак не для жизни. Демид решил следовать по тропе вверх. Если и есть где-то выход, то не в недрах, не в низине, а ближе к своду горы, там, где покоится выше семи тысяч метров одна из высочайших вершин Азии. Тропы гляделись единообразными, и неясно было без движения, какая ведет вверх. Выбрав наугад, Демид двинулся в путь. Сперва тропа показалась ровной, но скоро обнаружила неверное наклонение, и пришлось развернуться.
Много странного было в этом проломе. Привычно провали́вшиеся в трещины страдают, кроме поломок тела, холодом нетерпимым и околевают от дыхания ледяных стен скорее, чем на склонах. Здесь же тверди тоннеля лунным днем освещали путь и не источали жуткого холода, а в пуховой куртке было даже уютно. Демид был теперь укрыт и от других опасностей: никаких шквальных ветров и невидимых трещин под ногами. Лишь безызвестность пути до поры беспокоила его, пока не засыпал больше прежнего плотным маревом снег.
Хлопья его в неистовстве собирались быстро: стали тесно залеплять глаза, сползать по щекам, стаивать под одежды, кружиться в исступлении в нагрянувшем внезапно ветру и хлестать по лицу. Мерзлые потоки белого крошева теперь иглами врубались в спину Демида, били ожесточенно со всех сторон, а жуткий, безобразный свист распоясался над тоннелем. И казалось, кашляющий и рваный стихии рев, ни на что не похожий, отзывался в бездне пропасти жутким, нечеловеческим воем.
Густая метель опустилась на донную дорогу. Все вокруг укрыло непроглядно сизое облако. Демид тянул руки вперед, и они тут же исчезали в вихре частых снежинок, тяжелели от их ледяной ярости. Тропа круче теперь поднималась вверх, снегу намело столько, что каждый шаг Демид проваливался по щиколотку, а когда чрезмерно уставал, задыхаясь от напряжения и жажды, падал на четвереньки, утопая и руками по локти в податливый снег, и грыз от бессилия жестяное мороженое.
Любой подъем назначен, чтобы окончиться. И важно не думать о неодолимых преградах, начав идти по тропе. Не отвлекать себя сомнениями, следовать, сберегая дыхание и подбирая темп, вперед и вперед, пока не преуспеешь или пока не станет сильно поздно. Демид помнил об этом и неотступно взбирался выше.
В неизвестно который час он выбрался на узкий карниз, обнаружив себя уже не в тоннеле. Усталость предыдущей борьбы, слепота непогоды, отрешили его ото всего вокруг, и не заметил Демид, прорываясь в бурю, как утишился снег, разошлась не-явь и прекратилась одна из тоннельных стен, дойдя до своего предела, а за ней открылась зияющая пустота бездны, хищной пропастью глядящая в Демида.
Демид уже плохо понимал, что происходило вокруг, и, подперев спиной оставшуюся ледяную опору, принакрылся покойным снегом, разрешил себе приуснуть, прекратить движение. Он чувствовал себя в бездействии легко, не больно, не удушающе. Тепло ему было под заметающим снегом и не видел он, как незаметно выходит из тела жизнь.
Демид вспоминал предыдущий день и морену у подножья штурмового лагеря, «покойную морену», как называли ее восходители. Лед ее вытаивал вниз, открывая жертвы великой трагедии, случившейся десятилетия тому назад. С похода Демида по обломкам и отложениям жуткой тверди и началась в экспедиции неприятность…
Прибывшие в лагерь накануне восхождения альпинисты отказались вместе с Демидом на морену смотреть. А по его возвращении из мрачного места вдруг стала мутить в долине непогода: рассвирепел ветер, закрошил снег, окрестности накрыло туманом. В штурмовую ночь многие отказались идти наверх, обвиняя Демида в дурном стечении, в беспокойстве умерших, в нездоровой тяге до ощущений.
Но никак не был Демид виноват: ни в трагедии, случившейся в прошлом столетии, ни в наглядном предупреждении горы, что теперь сама отпускала судеб остатки с роковых высот к подножию, к людям, чтобы предупредить и напомнить об опасном выборе и беспощадном риске.
Жили в Союзе люди, молодые, ясные, терпеливые, готовые к испытаниям и поступкам. Любили, мечтали, загадывали и шли к величайшей советской горе. Поставили лагерь на плоской поляне, на подступах к самым крутым на пути подъемам, в месте красном, испытанном, безопасном, ставшем «чертовой сковородкой» после того беспощадного дня.
Неделя подходила к концу, за четвергом наступила пятница, гладная пятница месяца жатвы, вышедшая на тринадцатое число в девяностом году. День прошел, лагерь собирался ко сну, огни угасали в палатках, тихо пела губная гармошка, редкие голоса шептались в ожидании испытаний. На поляне стучало сорок пять сердец в ту ночь, но только двое восходителей сумели пережить ледяную косу…
Громадный серак, собирая с собой лавины, смертоносной ледяной волной, протяженной на полтора километра, обрушился на спящий лагерь, сметая палатки, ломая жизни, вырывая крики. Одни говорят, что виной всему подземные толчки и сотрясений вибрации, другие – что дело в стрельбах, устроенных недалеко в горах. Но долго еще поднявшиеся в те дни на спасработы не могли найти сил вновь ступить на покойный ледник, а некоторые так никогда этот страх и не одолели.
В день трагедии снегопад все сыпал и сыпал на склоны Памира, а дождавшись сонной неги, зловещей крепью обрушился на лагерь. Двоих уцелевших терзали люди, возвращая к жизни. Остальных копали, но не нашли. Лишь чуть мертвецов показавшихся у льда отвоевали. Но и им поломали ноги оледенелые, руки повывернули, вырезая тела из недающейся тверди застывшего фирна. Лишь горную смерть возвращала сгущенная масса льда… И поиски через каплю дней прекратили, пропавших назвали «безвестными», а сезон подъемов вскоре пошел своим чередом, собирая стоянки на других подходящих для риска склонах.
А гора все ждала, ярилась, буйствовала. Злилась, что люди не забирают своих. Обрушивала новые на восходителей злоключения, настаивала, чтобы те отвлеклись от гордости и, проявив терпение и решимость, вызволили заточенных во льду на свет. Время шло, человек все так же ленился, и гора стерпелась, сама стала вымывать из себя людей. Долго, неспешно, десятки лет спускала она погребенных со склонов и доползла вконец мореной к подножию ледника, вытаивая изо льда не только вещи, но и тела погибших.
В первое время, говорят, прямо много выходило фрагментов… Выжившие в той ужасной косе, очевидцы и небезразличные проводили сборы, опознания, захоронения. Дело было сильно непростое и жуткое. Иной раз приходилось собирать в мешки не только обрывки палаток, разодранные, кричащие гагачьим пухом спальники, выцветшие лохмотья курток и штанов, вязаные свитера, пластиковые ботинки и кресты нательные, но и разломанные туловища, скрученные позвонки, треснувшие черепа, сохранившие подобие плоти руки, изглоданные неразборчивыми грызунами. Случалось и рубить заточенными кайлами торчащие, словно сигнальные метки, коричневые ноги, с оголенными ступнями, неестественно погнутыми, с вывернутыми в разные стороны пальцами, оставляя прочее навсегда во льду и камне скалиться перемороженной плотью, костями рассеченными и сухожилиями.
Позже память катастрофы притупилась, средства для упокоя стало находить сложней, а особенности местного взаимодействия мешали приездам. И морену забросили, хотя праздный люд мог еще найти останки человеческие, документы, дневники, раскрошенные фотоаппараты, ледовый инструмент без рукоятей и клювов, кошки изломанные.
В тот день перед восхождением на вершину свои находки изучал и Демид. Бродя по морене, в оглушительной тишине, он набрел на изломанный каркас палатки, выцветшей куртки рукав, жестяную старинную банку сока с этикеткой-яблоком, неприхотливую лыжу и что-то плотное, прямоугольное в вязаном платье с нательным крестом, сильно похожее на торс человека. Застыв в поражении напротив зловещей находки, Демид вдруг ощутил дрожь земли. Он испугался внезапных обвалов и представил на миг, как рухнет в подземье, а сверху посыплются на него поломанные тела, оторванные конечности, изъеденные временем кости. И Демид побежал, не разбирая дороги, не выдерживая силы воображения, прекратив лихорадки бег только на виду у живого лагеря.
