В ночь сошел километровый обвал, и стоянку разрезающим, разбивающим все на пути ножом лавины сбросило на ледопад, в трещины и разломы ниже. Тех, кто ближе палатками стоял к горе, раздавило плотным слоем толстого, непробиваемого фирна.
Ведь не знаешь, унесло в ту ночь больше официального счета… Не сорок три, как в сводке говорят. Почти пять дюжин человек засыпало на поляне. В Оше в те дни пылали беспорядки. Резали азиаты друг друга, калечили, жгли, убивали. Многие туристы уходили в альплагеря, опасаясь, что их вовлекут в столкновения, не заходили в города, не отмечались в журналах регистрации. Некоторые без средств прибивались к группам, таскали грузы за место и еду. И таких неучтенных немало взошло в чертову пятницу на сковородку… Ну, да будет об этом, пойдем я тебя размещу.
Шестов предложил Демиду одноместную памирку в окружении таких же скромных, расположенных рядом, и сообщил, что если нужна компания, то где-то был в отряде у них недобор, и позже можно будет подселиться к кому-то товарищем. А пока же он звал в столовую.
В горах привычно есть не хочется. Причуды вкуса реагируют лишь на перченое, соленое или кислое. А еще томит жажда: вода, даже в избытке растопленная изо льда, лишенная нужных свойств, совсем не насыщает. Правда, здесь на поляне был свой незамерзающий родник, да и реакции тела текли по-особому. Демид с большим рвением и азартом пробовал все, что лагерь мог предложить.
Милая, совсем нежная юностью своей Варя приветливо грела на примусе кашу, разворачивала перед Демидом укрытые для тепла полотенцем котлеты. Предлагала воздушные лепешки и консервированные дары: языки, ветчину, сосиски, рыбу в банках. Все это богатство выставлялось на укрытый разноцветной скатертью сбитый из досок широкий стол.
Демид обернулся, улыбаясь, к Шестову, но тот незнающе замотал головой, показывая в сторону горы, сообщая, что дары щедро сыплет сама поляна, наполняя излишествами закрома, откуда лагерь и черпает бездонно простое счастье.
К чаю с шиповником высыпали в миску каленые ядра миндаля, достали изюм, сухари, варенье. Шестов все шутил про неположенный Демиду хороший аппетит, а в палатку то и дело с интересом проведать новенького заглядывали обитатели.
В завершение трапезы была вскрыта «шайба» – плоская консервная банка с надписью «Виноградный сок», куда в дни советских экспедиций закатывали спирт для разных парадных случаев. Теперь таким стало явление в лагере Демида, и время предлагало продолжиться у костра, где собирался подземный люд и переживались воспоминания.
Необыкновенным сокровенным свечением разливался в кострище огонь, смешиваясь с ледяной синевой поляны. Уютным амфитеатром кружили вокруг костра рядами ледяные скамьи. Верхняя часть их была укрыта от холода досками, кто-то стелил для комфорта поверх спальные места и карематы. Понемногу со всего лагеря теперь сюда стекались альпинисты, а сама поляна приглушала свой бирюзовый свет, сгущая сумерки.
Шестов назвал Демида и попросил представиться. А тому мало было чем показать себя. Коммерческий альпинист, ежегодные выходы в горы, предельная высота – шесть сто и ночевка на пике Раздельная. В этот год по известному маршруту решил подняться на Ленина сам… Ночью выход на штурм, срыв и мучительный долгий путь до поляны. Вот и все, и никакой помощи и ключей к разрешению странного заточения.
Альпинисты слушали, качали головами, видели в Демиде своего и подходили привечать, благодарить за открытость. И укрывал теплом эти знакомства костер, согревая каждого воспоминаниями об иной невозвратной жизни. И покатился привычным образом вечер: кто-то ушел к себе, кто-то зашептался в укрытии теней о своем, а иные, напротив, сплотились ближе к костру, к Демиду, завязав особенный, тихий разговор.
– Вот скажи, Демид, разве может быть трусом ушедший в горы? – искренне возмущался молодой парень Сережа, заигрывая на виду у хозяйки столовой Вари. – Да еще если он уродился в городе на Волге, где и течение реки самое яростное, и берега пропитаны испепеляющей памятью!
Но Варя не дала времени отвечать:
– Так не про ту трусость мы говорили, Сережа! Не в опасности дело, а в протесте не жить, не принимать решений, не заботиться об иных… Здесь, в горах, вы идете к вершине. Все просто – вот она цель. А в жизни, напротив, не способны ее разглядеть, приметить. И оттого расстраиваетесь… Да, там, внизу, много нехоженых, непонятных троп, но ведь и здесь, в горах, немало у вершины граней и не все маршруты сразу были проложены. Я сама, быть может, пошла за другим… А вот вы от чего бежите в горы?
– Все не так, Варя. Не дети мы – мужчины. Знаем и про выручку, и про заботу. И мечты у нас крепкие, самые неодолимые! – возражал Сережа. – Просто кто-то может так, знаешь, в тихом покое. А мне все мало счастья там, на земле. Не до конца вживается оно мечтами равнинными, мелкими. И живешь там не настоящим, а будущим, пока силы есть, или уже прошедшим, когда время уходит. Иное совсем в горах… Ну а ты, Варя, про себя расскажи, раз проговорилась… – попросил он.
– И не скрывала никогда… За счастьем уехала, за парнем, – тихо ответила Варя. – Хотела увидеть, ради чего… от меня. Думала показать себя настоящую, понравиться этим просторам и небесам. А оказалось, придумал он все. И не собирался ни в какой альплагерь. И тогда я назло, против желания и правил, не стала возвращаться, прибилась к группе, все жаловалась горе, и вот, – Варя вздохнула, – беспокою кормежкой своей теперь ребят. – И альпинисты у костра засмеялись. – Но знаете, что! Да не смейтесь, не смейтесь! Говорят, худое прицепляется к памяти крепче. Но не тут, не в горах. Я почти сразу о недоле своей забыла в череде всплесков пути, в добытых тропах, в борьбе с личными изнеможениями… Хотя, конечно, в такие вечера, здесь, у костра, сомнения порой возвращаются, чтобы напомнить, что самое нужное осталось там… позади.
– Ну вот, Варя, и меня, и себя расстроила, – посетовал Сережа. – Я тут, рядом. А ты?.. Одни противоречия. Эх, ладно. Демид, послушай, и все же, как странно получается. Мы все хорошо знаем горы. Иначе простому земному жителю было бы и не объяснить!.. Ну разве же это громады камней? А воздух, а горизонт, а люди, в конце концов!
– И чистота! – оправдываясь, подхватила Варя. – Ту, что ищем каждый час жизни своей. Она здесь, в горах! В тихих линиях снега, в утренней встрече солнца и скал. Ну правда, чего опять смеетесь, ребята?! – возмущалась Варя.
– Подожди, Варвара, дай мне узнать, – настаивал Сережа. – Так вот, Демид, мы всем сердцем знаем горы, а любим при этом каждый по-своему. Почему так, а?
– Я согласен с тобой, Сережа, и твои обвинения принимаю, Варя, – отвечал Демид. – Заперев себя в города, мы лишились чего-то важного – не живем на земле, не чувствуем ее магнетизма. А память нуждается, требует, протестует. И когда случается в нечаянном походе это позабытое знакомство, мы всей силой жизни своей затем стремимся на склоны, чтобы найти утраченное, вспомнить, зажить. Но и пустота равнинной жизни, скука привычного дня гонят людей сперва в очереди на бульвары, чтобы взвесить себя в мандаринах, в бессмыслии часов хоть на миг прикоснуться к событию, рассказать посторонним о нем. Не смейтесь! Такое только было в моей столице. Но а когда приедаются и эти фокусы, мы поднимаемся в горы, уходим на глубину, ищем опоры в иных местах. И кажется, причины у всех разные, но не такие уж и различные на деле. Везде я вижу общую вязь. И равнинный житель тоже чувствует непонятный зов, эту крепкую тягу. Но пока он не окажется на склонах, правды ему не найти. Ведь он хочет объяснений и непременно сразу! И, по сути, получает не ответы, а оправдания собственному бездействию, нехождению… Ведь смыслы в горах люди ищут всю жизнь… До срыва, падения я думал, что иду ради Барса[1], но теперь этот титул совсем неважен для меня. Похоже, все было из-за отца… Знаете, когда тебя точно не замечают, не видят твоих совершений. И ты думаешь, преодолев невозможное среди людей, – хоть на миг увидеть одобрение в глазах, почувствовать способность близкого человека ценить силу поступка, крепость характера…
