– Мы шли по тоннелю с товарищем Ивой… – обратился к Шестову Демид. – И столкнулись с гигантом… Лишь мне удалось уйти.
– Никто не знает на деле, что это за существо. Но, кажется, Ива служит ему, провожает путников до поляны. Скверная у него доля – бестолковое удушье на склонах, там на земле; а здесь – вечные проводы. Мы все ждем от приходящих разгадок пути и нашего обиталища. – И Шестов посмотрел на Демида, но тот лишь досадливо замотал головой.
– Мы просто шли, прорубаясь через непогоду. А на перевале я и видел всего-то тени и великого роста тварь… А еще слышал гибель друга, – разочарованно сообщил Демид.
– Ну принял. Держись. Давай мы встретим тебя по-настоящему, а там и про иное договорим… – И Лева загадочно кивнул головой, призывая к движению.
По пути Шестов рассказал про стоянку. Руководители групп большей частью жили в самом центре. К ним стекались другие альпинисты с окраин на разговор, за советом или с идеями по разному поводу. Здесь же недалеко в широкой палатке была устроена столовая, где висел шутливый с прозвищами кроссворд. Рядом разместился продуктовый склад, кухня с газовыми плитами, притороченными к широким доскам, и палатка со снаряжением. У источника ниспадающей со скал воды обитал доктор, который делился с альпинистами не только здравными знаниями, но и теплой беседой, верным ответом. Были еще в лагере палатки связи, правда, оборудование выдавало эфир только в дни выхода кого-то в пелену снега. Отдыхали на поляне в клубе, где звучали гитары, читали книги и играли в шахматы, собранные из различного лома. Баню топили по графику, используя примус и нагревая тазы с водой. Здесь же отмывали посуду и собирались на постирки. А еще принимали душ, поливая себя из ведра через притороченный к нему резиновый шланг с краном.
Много ли надо для жизни человеку…
– Здесь за крепостной стеной, – смеялся Шестов, показывая на палатки, поместившиеся на окраине лагеря на возвышении, – у нас свое женское царство. Пройти можно лишь по пропускам, подав заявление, если, конечно, причины сочтут уважительными. – И Демид разглядел незаметный, вырубленный прямо во льду ход, на верху которого, кажется, даже стоял прелестный дозор, вооруженный поварешками. – Иначе, видишь, нешуточный бой, выдворение и обида… Семьдесят четвертый год. Отчаянная самонадеянность нежного альпинизма… Злость урагана и гибель восьми на виду у бессильных, неспособных добраться, помочь мужчин. Время прошло немалое, но по-прежнему к себе не пускают. – И Шестов доверительно положил Демиду на плечо руку. – Не докричались тогда, нечего и ныне. Считают, что команды опекунов, все не спускавшиеся накануне трагедии со склонов, заставили пережидать на месте до несчастливого стечения непогоды.
Демид много читал о трагедии прекрасного цвета альпинизма. За два года до рокового похода на Ленина впервые в мировой истории полностью женская группа вышла на пик Корженевской, в следующем году – женский траверс сложнейшей, похожей на рога дьявола Ушбы. Чрезвычайно высокий спортивный класс, неимоверные преодоления во имя зарождения основ самостоятельного женского альпинизма в Союзе и в мире. А затем Ленина… Намеренное неиспользование чужих страховок и стоянок, нехождение по проторенному снегу. Беспрекословная дисциплина, пунктуальность и точность. Никаких пререканий и недовольных лиц в тяжелейшем пути. И в конце пережидание до отхода с вершины команд прикрытия, чтобы никто не смог обесценить и укорить.
Тогда-то и проявилась кровожадность самого несложного в горах Памира маршрута. И притаившись, гора показала, чего на самом деле стоят все планы и намерения людей… Кошмарный ураган обрушился на склоны, и женская команда, запертая на вершине прорезающим до костей холодом, удушающим давлением высоты и слепотой сбивающего с тверди снежного ветра, теряла на спуске молодых и прелестных, сильных и невозмутимых своих участниц – дочерей, матерей, жен. Прямо на виду у мужчин, неспособных уже пробиться через расстояния, обморожения, травмы и слезы к своим самым нежным и уязвимым.
– Там, на западной стороне у воды, не только доктор, но и палатки, скажем так, много воображающей о себе части света, а здесь, ближе к метели, сторонники восточной традиции. В центре наши русские, и вновь прибывшие российские тоже. – И Шестов засмеялся. – Самая, увы, многочисленная на поляне группа… Прибывают теперь и совсем непривычные восходители – ледолазы, лыжники, бегуны, а порой совсем безопытные, бестолковые и базарные. В дни советского альпинизма не было совершенно таких. У них, знаешь, за все уплачено и будто меньше характера, что ли… И достается от них по всякому поводу чаще, но мы быстро разъясняем устройство крепости человека и приучаем в союзе со всеми жить.
– Ну, считай, на одну незадачу больше теперь стало… Я, пожалуй, тоже из таких, коммерческих, – невесело проговорил Демид.
– Главное, чтобы человек хороший. Остальному научим, – пошутил Шестов. – А стоят здесь у нас по-разному. Кто-то шедший соло так и живет в палатке один, другие собираются в группы, держатся, как девушки на ледяном пятачке, обособленно. Впрочем, тихо у нас, мирно. Но для чего мы здесь, почему и как надолго… Никто не знает. Ну пойдем, посмотрим и на тебя. – И Шестов повел Демида к сердцу лагеря.
– А там, у машин разбитых, что за место? – И Демид жестами указал в сторону вертолетов, у которых были расставлены небольшие зимние палатки, унылостью своей припорошенной сообщавшие, что давно обитатели не селились в них.
– Там ребята жили, десантники. И пилоты упавших стрекоз. Цвет русской силы, широты и крепости. Парашютный прыжок, июль шестьдесят восьмого. Бестолковая, в общем, идея – десантировать на предельных высотах. Тридцать шесть заземлились в горы, почти на вершину. Четверым не повезло – с лету на скалы. А вертушки уже после, в разные годы здесь появились – две машины, три летчика. Но лихой характер военные проявили и здесь… Видишь ли, время от времени на поляну прилетают птицы… И тогда же пелена вокруг лагеря открывает проход. Мы не сразу сообразили… но таким способом гора назначает восходителей. Птицы подают нужным группам знак, и тогда собирайся в путь, чтобы прожить последнее свое в горах восхождение. Правда, утром томимые всегда возвращаются неповредимые. А без метки птиц в пелену нельзя – только крики в ответ и невозвращения. И отказываться от испытаний нельзя тоже. Скверные вещи каждый раз происходят. Так и тут. Не пошли в очередную свою ночь по маршруту военные и на пробежке утром всем строем ушли в провал. Хотя нет на поляне ни разломов, ни трещин. Не раз обходили мы лагерем твердь. С тех пор стоят палатки, затерянные, позабытые… Ждем все ребят назад… Тебе так же однажды придется пойти в проход, железо и прочее растерянное – все соберем.
Альпинисты дошли до центра лагеря. Здесь широким строем помещались разноцветные палатки, большей частью участников экспедиции девяностого года. Лучшие спортсмены Союза, молодые, выносливые, смелые, в июле собрались на Ленина, чтобы пройти отбор в гималайскую экспедицию под крылом легенды первого восхождения на Эверест Шестова. Они шли показать себя, характер на деле, заслужить место в походе на вершину Чо-О́йю. Многим не было еще и сорока лет, но уже разряды кандидатов спорта, головокружительные высоты, тяжелейшие категории сложности, первопроходы невозможных маршрутов и победы в чемпионатах страны. И вот ленинградская школа почти в полном цвете погибла в тот день – две дюжины человек. А всего гора забрала тогда души больше четырех десятков, став кровожаднейшей громадой в истории земных восхождений.
– Погода не жаловала нас в те дни… Точно предупреждала, – сообщил Шестов, заметив помрачневшего Демида. – Но намечалось для штурма окно, хотя валил снегопад и видимость пропала. Мы двинулись в путь, шли торопливо, беспокойно навстречу судьбе. Не стали задерживаться в первом лагере, не хотели месить мокрый снег на жаре и пролетом, командой, ранним утром ушли во второй. Кто-то раньше, до нас, пожалел себя и встал прямо на сковородке, не поднимаясь выше до скал, – усталость, да и место ровнее, шире, от камней безопасней. А за ними и остальные умещали палатки в строй. Там и мы подошли. Разрастался лагерь…
