Я не могла вспомнить ни одного вечера, когда Эйс и отец не закончили бы разговор ссорой. За несколько месяцев до ухода моего брата ситуация обострилась до предела.

— Ты никуда не пойдешь, сынок, — произнес отец. — Мы обязательно тебе поможем.

— Мне не нужна твоя помощь. Слишком поздно. И ты мне не отец, поэтому не смей называть меня сыном!

— Не надо так говорить, Эйс, — произнесла моя мать. Она говорила тихим голосом, а в ее глазах были слезы.

— Ридли! — прорычал отец. — Поднимайся к себе наверх!

Я побежала по лестнице. Сердце в моей груди бешено стучало. Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и стала прислушиваться к крикам внизу. Я была далеко от них, поэтому не слышала, о чем они говорили, и в глубине души была рада этому. Когда Эйс хлопнул дверью, мне показалось, что в моей комнате задрожали стены. Вслед за этим наступила тишина, нарушаемая только рыданиями матери. Позже я услышала, как отец прошел в свою комнату. Эйс больше никогда не переступал порога нашего дома. В ту ночь мне суждено было узнать, что не все истории имеют счастливый конец.

В моей памяти стерлись слова Эйса, брошенные им в гневе, под кайфом, от злости, но теперь они снова прозвучали у меня в ушах: «Ты мне не отец». Когда я позже спросила у отца, что имел в виду Эйс, он мне ответил: «Эйс хотел сказать, что он не желает иметь такого отца, как я. Но я его отец, нравится ему это или нет. Не имеет значения, как он к этому относится, но факт остается фактом, и его нельзя изменить».

— Я рада, что ты мой отец, папочка, — сказала я, желая утешить его и убедить себя в том, что все поправимо.

Теперь, когда я держала в руках эту странную фотографию, я отчетливо слышала слова Эйса. Я не могла их заглушить. Они, как ключ к волшебной шкатулке, открыли мне, как много вопросов у меня накопилось. На них можно было дать вполне приемлемые ответы, но вопросы все равно не исчезали. Почему моя мать не сохранила ни одной фотографии со времени своей беременности? Почему у меня не было фотографий, на которых мне меньше двух лет? Почему я не похожа ни на кого из родственников? Словно мотыльки, слетевшиеся на огонь, эти вопросы кружили в моем мозгу.

Я ощутила панику, но в то же время не могла не признать, что я преувеличиваю важность этого письма. Я вдруг вспомнила свой разговор с Заком. Он предупреждал меня, что психопаты теперь начнут донимать меня из-за того, что моя фотография появилась в прессе.

Конечно, он был прав. Это же Нью-Йорк. Психически неуравновешенным личностям здесь полно работы. Я держала в руках старую фотографию. Может, мне всего лишь померещилось, что эта женщина похожа на меня?

Я поступила так, как всегда поступаю в момент кризиса. Я сняла трубку, чтобы позвонить отцу. Мне показалось, что телефонная трубка обжигает мне руку. Я уже готова была набрать знакомый номер, но вдруг меня охватили сомнения. Я смотрела на телефон, не понимая причины своих колебаний. Разве не глупо звонить по такому поводу? Кровь прилила к моим вискам. Прислушиваясь к мерно звучащему в трубке зуммеру, я вдруг поняла, что в дверь кто-то настойчиво стучит.

Стук как будто вернул меня к реальности. Я не сразу осознала, что барабанят именно в мою дверь. Я пересекла комнату и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой незнакомый мужчина, но я открыла дверь. Я знаю, что вы подумали. Как можно назвать жительницу Нью-Йорка, которая готова открыть дверь незнакомцу после получения такого письма?

Дело даже не в том, что в Нью-Йорке живут какие-то особенные люди. Просто наше существование сопряжено с постоянной паранойей. Я была слишком растеряна, чтобы всерьез предположить, что мне грозит опасность. Кроме того, молодой незнакомец, стоявший за дверью, заинтересовал меня. О, он был горячей штучкой! Я открыла дверь и посмотрела на него. Он нахмурился, положив руки на бедра и застыв в позе явного недовольства.

В таких случаях говорят, что это флюиды. Какое-то неуловимое движение, и вам совершенно точно известно — секс будет потрясающим. Это ощущение охватывает все ваше тело. Внешние данные здесь ни при чем, но я все же опишу моего незнакомца, ради собственного удовольствия: темно-каштановые волосы, почти черные, настолько коротко остриженные, что они напоминали щетину. Глубоко посаженные карие глаза и чувственные губы, которые мне захотелось представить целующими мою шею. Наверное, он почувствовал то же, что и я, потому что его лицо на мгновение утратило гневное выражение.

— Послушай, — сказал он приятным голосом, — если тебя беспокоит шум, то это не повод бежать к управдому. Можно было просто постучать в дверь и сказать мне об этом.

Он был очень хорош собой: крепкого телосложения, сильный и уверенный в себе. Из-под правого рукава его футболки змеилась татуировка.

— Ты ошибся дверью, — сказала я, сдерживая улыбку и предвкушая его смущение. — Я не бегала к управдому.

Он на секунду задумался, переваривая информацию, а затем из его уст раздался только один звук, подходящий для данной ситуации.

— О, — выдохнул он и неловко переступил с ноги на ногу. — Я прошу прощения.

— Без проблем.

Я закрыла дверь и наблюдала в глазок, как незнакомец уходит. Затем я прислонилась к стене и застыла в ожидании чего-то. Мне казалось, что меня окружают невесомые предметы. У меня в голове и во всем теле поселилась необыкновенная легкость. Очевидно, я пережила шок. Я даже не могла бы сказать точно, сколько времени я провела в такой позе.

Да, он был горячей штучкой. Но я снова вернулась к полученному письму. Я словно раздвоилась. Та Ридли, которая отличалась благоразумием, понимала, что все дело в чьем-то больном воображении. Но другая Ридли, немного напуганная, была взволнована и настаивала на том, что необходимо тщательно все проверить, так как в этой ситуации оказывалось слишком много вопросов.

Я снова взяла в руки фотографию. Появление незнакомца заставило меня повременить со звонком отцу. Я положила фото на стол, а сама легла на диван, который вдруг показался мне слишком большим для такой маленькой комнаты. Но он мне нравился, потому что каждый раз словно принимал меня в вон объятия. Вдруг мной овладела страшная грусть. Я не смогла сдержать слез. Я боялась только того, что мои рыдания услышат соседи, потому что стены в доме были ужасно тонкими. Я не могла допустить, чтобы мой красавчик сосед с забавной татуировкой узнал о моем настроении.

Глава пятая

Всем известно, что родители похожи на супергероев. Они умеют всего несколькими волшебными словами прогнать демонов сомнения и тревоги. Они могут заставить тебя почувствовать себя сказочным великаном, которому любые горы по плечу. Но, конечно, они способны на все эти чудеса только до тех пор, пока ты остаешься ребенком. Когда ты превращаешься во взрослого человека и начинаешь жить в собственной вселенной, ты платишь высокую цену за расставание с детством — твои родители утрачивают былую сказочную власть. Может быть, именно поэтому многие не торопятся взрослеть.

После беспокойной ночи и абсолютно непродуктивного дня в среду, который я посвятила посещению ландромата^[1], расположенного на нижнем этаже, и приготовлению сандвича с тунцом, я вышла из квартиры и направилась на Кристофер-стрит. Каждую среду, с тех самых пор как я поступила в колледж, я отправляюсь к родителям на ужин. Я часто приезжаю к ним и на выходные. Но среда — это совсем другое. Это наш день. Раньше к нам часто присоединялись Эсме и Зак, но эта традиция оборвалась после нашего с Заком разрыва. Это было очень грустно, но какая-то часть моей души все же ликовала, потому что мне хотелось, чтобы мои родители в этот день принадлежали исключительно мне.

— Рид, как твои дела, дорогуша? — спросила у меня Эсме накануне, когда мы разговаривали с ней по телефону.

Мы все еще часто перезванивались, и это меня радовало. Эсме работала медсестрой в клинике моего отца еще тогда, когда меня и на свете не было. Для меня она была скорее обожаемой тетей и близкой подругой, чем медсестрой и коллегой моего папы или матерью моего бойфренда. Честно говоря, больше всего я опасалась расстаться с Заком именно из-за возможности разрыва всех «дипломатических отношений» с Эсме.