Но я не вспоминала обо всем этом в то утро. Я лишь предвкушала день, который принадлежал мне безраздельно. Я могла делать все, что мне захочется. Я приняла душ, высушила волосы и натянула свои старые фирменные джинсы, ярко-красную толстовку от Томми Хилфиргера, кроссовки «Найк» и бейсболку «Янки». Когда я направлялась к двери, то даже не подумала остановиться и попрощаться с привычным существованием, простым, счастливым и полным комфорта. Не идеальным, конечно, но близким к тому. Смотря с чем сравнивать.

В коридоре я старалась вести себя как можно тише. У меня были все основания подозревать, что моя пожилая соседка Виктория подслушивает у двери. Она словно подкарауливала мой уход, равно как и мой приход. Это заставляло меня двигаться с особой осторожностью. Не то чтобы я не любила Викторию, но она могла задержать меня, и не на долю секунды, а на все десять, а то и двадцать минут. Ее одиночество находило отклик сочувствия в моей душе, и я не могла отказать ей хотя бы в видимости общения. Но в это утро я не проявила должной расторопности и осторожности. Как только я заперла свою дверь, я услышала, как открывается дверь в ее квартиру.

— Прошу прощения, — прошептала она. — Здесь кто-нибудь есть?

— Привет, Виктория. Доброе утро, — ответила я ей, направляясь к лестнице.

Она была худой, почти прозрачной. Ее неизменное домашнее платье с цветочным рисунком висело на ней, как на вешалке. Волосы ее казались серым париком, а кожа на лице была изборождена морщинами и похожа на расплавленный воск. Каждый раз, встречаясь со мной, Виктория не без гордости повторяла, что у нее сохранились зубы. Но, к сожалению, речь шла только о шести или семи зубах. Она говорила только шепотом, как будто боялась, что другие точно так же, как и она, подслушивают у двери. Я симпатизировала Виктории, несмотря на то что наш разговор каждый раз повторялся почти слово в слово и она никак не могла запомнить мое имя. Она постоянно рассказывала мне о своих трех братьях, офицерах полиции, которые умерли. Она все время повторяла, что ей не хотелось бы оставаться в этой квартире, потому что она напоминала ей о матери, с которой Виктория жила, пока та не скончалась. Однако она никак не могла решиться на переезд.

— О, если бы только мои братья были живы… — так она начала разговор этим утром. Ее голос звучал прерывисто. — Они были офицерами полиции, знаете ли.

— Наверное, они отличались храбростью, — ответила я, с тоской глядя на лестницу.

Все же я подошла к соседской двери. Виктории неизменно нравился мой отклик на ее слова.

— Да, — произнесла она, широко улыбаясь. — Они были очень храбрыми.

Сквозь приоткрытую на несколько дюймов дверь я видела лишь неясную тень, облаченную в платье в лиловых цветах и ортопедические ботинки.

Виктория жила в застывшем мире антикварной мебели и задернутых занавесок. Все в ее квартире казалось изношенным от времени, покрытым пылью и невероятно тяжелым, словно пригвожденным к полу. Наверное, там не было ни одного предмета, который бы не отметил уже свой полувековой юбилей: дубовые шкафчики и бюро, уставленные пожелтевшими фотографиями, стулья с позолоченными подлокотниками, зеркала в массивных рамах — все дышало древностью. Я входила к ней только когда отправлялась за покупками или для того, чтобы сменить лампочку. Каждый раз, покидая ее жилище, я ощущала, как грусть и одиночество, словно шлейф, тянутся за мной. В ее квартире стоял затхлый запах, который у меня ассоциировался с разложением. Так и должно пахнуть в доме, в котором жизнь остановилась, замерла на месте.

Я часто размышляла над тем, что могло привести Викторию к ее теперешнему состоянию. Какие решения она приняла, чтобы по прошествии многих лет оказаться в полном одиночестве? Может, когда-то у нее, как и у меня сейчас, был в жизни человек, который ее любил, но она его отвергла, как и я, без видимой причины. Возможно, это решение стало ее первым жизненным выбором.

У нее была племянница на Лонг-Айленд, изредка наведывавшаяся к ней (редкие волосы, красное шерстяное пальто, туфли без каблуков). Трижды в неделю появлялся работник из социальной службы, который убирал в квартире (каждый раз присылали нового человека, но всех их отличала недюжинная активность). Пару раз я видела, как возле нашего дома останавливалась машина «Доставка блюд на дом». Я прожила в этом доме десять лет, но ни разу не видела, чтобы Виктория выходила из квартиры. У меня было такое впечатление, что она не может покинуть свое жилище. Мне казалось, что стоит Виктории выйти за дверь, как она рассыплется на глазах у изумленных соседей и превратится в пыль.

— Конечно, если бы они были живы, то не стали бы терпеть того, что творится наверху. Такой шум… — в ее голосе прозвучали возмущение и отчаяние.

Я слышала, как парень с этажа над нами весь вечер таскал мебель, но не придала этому значения.

— Но, Виктория, он ведь вселяется. Скоро в его квартире будет тихо.

— Ты знаешь, что у меня сохранились зубы?

— Это хорошая новость, — с улыбкой ответила я.

— Ты такая милая девушка, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Ридли. Я живу рядом. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне.

— Какое странное имя для симпатичной девушки, — произнесла Виктория, втягивая щеки.

Я лишь помахала ей на прощание рукой и направилась к ступенькам.

Серая каменная лестница и такие же серые стены, красные перила, черно-белые плиты пола — это был привычный путь вниз. На втором этаже лампочка вдруг погасла, а потом включилась снова. Вся проводка в доме была в аварийном состоянии, но хозяйка дома Роза, похоже, не собиралась принимать какие-то решительные меры.

— Что? Неужели вы думаете, что у меня есть деньги, чтобы менять эту чертову проводку? Хотите, чтобы я подняла арендную плату? — Такова была ее реакция в ответ на мое замечание, и я решила на этом остановиться. Я лишь освободила в своей квартире выход на пожарную лестницу.

На первом этаже, в узком коридоре, который вел к зарешеченной двери, я остановилась у почтового ящика, на котором заметила приклеенную записку: «Слишком много журналов!» Почтальон вывел свое сердитое замечание красными чернилами, которые еще больше подчеркивали всю степень его недовольства. Я с трудом открыла ящик, в котором оказалась куча конвертов, счетов, рекламной почты, каталогов и несколько газет и журналов: «Тайм», «Ньюсвик», «Нью-Йоркер» и «Роллинг Стоун». Я вытащила всю почту и помчалась наверх, перепрыгивая через несколько ступенек. Снова оказавшись на своем этаже, я открыла дверь и вбросила почту в квартиру, после чего поспешно закрыла дверь и снова побежала вниз.

Вы можете сказать, что вам незачем знать все эти подробности. Что интересного в том, как я уходила из дома? Но эти два эпизода, у двери соседки и у почтового ящика, сыграли свою роль. Если бы я была человеком иного склада, то не стала бы останавливаться возле двери соседки, или, наоборот, постояла бы с ней подольше. Я могла бы и не обратить внимания на замечание почтальона, и эти секунды сложились бы в минуты, которые могли изменить ход моей жизни. Такие вещи можно оценить, лишь оглянувшись на прошлое. Если бы я задержалась на одну минуту дольше или поторопилась, то этой истории не было бы. Я осталась бы той, кем была.

На улице игра под названием «Сделай свой выбор» продолжилась. Я могла бы направиться прямиком в кафе (хотя это и не так уж близко, но все же преодолимо), но я опаздывала, поэтому решила взять такси. Я подошла к обочине тротуара и взмахнула рукой, но в этот момент заметила молодую маму с каштановыми волосами, туго затянутыми в хвостик. С ней было двое совсем маленьких детей: один сидел в прогулочной коляске, а второго она держала за руку. Они ждали сигнала светофора. Молодая мама и двое детей казались ничем не примечательной группой, во всяком случае, для большинства окружающих. Но меня поразил их контраст с Викторией. От этой маленькой группы исходил заряд бодрости, энергии, и они казались воплощением жизни по сравнению с моей вечно испуганной соседкой.