— Не знаю. Ни ты, ни Эйс не могли пожаловаться на недостаток любви или внимания. Всего было более чем достаточно. Для вас обоих.

Я кивнула.

— Это правда, папа.

— Но остается еще один вопрос. Деньги. Наверное, Эйса это очень расстроило.

— Деньги?

— Да, деньги, которые вам достались по завещанию Макса.

— Я не понимаю.

— Макс, — начал со вздохом отец, — оставил деньги тебе и Эйсу на разных условиях.

Я покачала головой, показывая, что все еще не могу понять, о чем он говорит. Я всегда думала, что Эйс и я получили равные суммы, хотя я ни разу не задумывалась над тем, какие цели преследовал дядя Макс. Когда он погиб, Эйс уже долгое время не жил с родителями. Эйс тоже встречался с адвокатом Макса, но мы с братом не обсуждали вопрос о его наследстве. Честно говоря, у меня и не было особой возможности обсудить с братом хоть какой-то вопрос, потому что он пропадал месяцами. Все, что я слышала от него, касалось, как правило, наших родителей, его жалоб на их отношение и на то, как несправедливо с ним обходится судьба.

— Деньги, выделенные тебе, поступали в твое распоряжение напрямую, — заметил отец. — Ты их получала сразу после смерти Макса. Деньги, предназначенные для Эйса, передавались ему на определенных условиях: он должен был доказать, что вылечился от наркомании и прожил пять лет, не употребляя наркотиков. Наверное, Эйс до сих пор злится.

В этой ситуации я была на стороне Макса. Он действовал в интересах Эйса. Мне показалось, что его условие было вполне оправданным.

— Но при чем здесь я?

Отец пожал плечами.

— Злые, рассерженные люди часто поступают необъяснимо жестоко.

— Ты намекаешь на то, что Эйс имеет какое-то отношение к тем письмам и фотографиям?

— Я ни на что не намекаю. Я говорю о том, что это не исключено.

— Нет, этого не может быть, — твердо сказала я.

Отец посмотрел на меня грустными глазами, как на ребенка, который все еще верит в существование Санта-Клауса.

— Не может быть, — повторила я.

Отец положил руку мне на плечо.

— Я дал тебе пищу для размышлений?

Я быстро закивала.

— Мне пора, — сказала я, поднимаясь.

Мне показалось, что он хотел остановить меня, обнять, но потом передумал.

— Позвони мне сегодня вечером, — сказал отец. — Мы можем продолжить с тобой этот разговор.

— Разве в этом есть необходимость? — глядя ему в глаза, произнесла я.

— Я не знаю. Ты сама должна решить.

Я быстро обняла его, не желая поддаваться грустным мыслям. Я понимала, что должна была сама найти выход из сложившейся ситуации, поэтому быстро выбежала из кабинета. Я уходила еще более растерянная, чем пришла. Ответы, которые дал мне отец на мои вопросы, посеяли в моей душе новые сомнения. Я вышла из клиники на улицу, где зима постепенно вступала в свои права.

— Ридли, подожди.

Я оглянулась и у входа в здание увидела Зака.

— Подожди, — повторил он. — Мы можем поговорить?

Я посмотрела на него и покачала головой. Увидев его, я снова ощутила приступ гнева. Когда я представила, что все это время он выдавал мои секреты отцу, я вспыхнула от негодования. Последний же случай, который произошел утром в моей квартире, вообще привел меня в бешенство… Я не хотела его видеть.

— Прошу тебя, Рид, — сказал Зак, направляясь ко мне.

За ним мелькнуло лицо Эсме, которая держала в руках папку с изображением медвежонка. Эсме была миниатюрной женщиной с розоватым оттенком кожи и со светлыми, уложенными в стильную прическу, волосами. Она прижала к себе папку, бросила в нашу сторону взволнованный взгляд и исчезла в здании, грустно улыбнувшись мне на прощание.

Я молча смотрела на Зака.

— Мне очень жаль, что все так вышло, — сказал он. — Я знаю, что не должен был так поступать.

Я кивнула, но все еще молчала. Его глаза казались небесно-голубыми, а на его мощном подбородке уже пробивалась дневная щетина. Тепло его руки отдавалась на моей ладони. И я вспомнила, как я любила его. В его объятиях я всегда ощущала, что жизнь безопасна и предсказуема, что он будет меня лелеять и беречь. Но только в том случае, если я не стану разочаровывать его и обманывать его ожидания. Я должна была всегда оставаться той Ридли Кью, которую он создал в своем воображении.

— Все в порядке, — ответила я.

Это было неправдой. Я сказала это, чтобы не обострять и без того осложнившиеся отношения.

— Увидимся. Пока.

Я отвернулась и зашагала прочь. Зак не стал окликать меня снова. Небо в просвете двух зданий казалось темной серебристой полоской. Машины ехали и сигналили одна другой, какофония уличной суеты звучала, как обычно, но я вдруг сильнее, чем когда-либо, ощутила, как меня заполняет одиночество. Оно словно хотело пронзить меня вместе с резким порывом ветра.

Глава двенадцатая

Я нажала на кнопку у красной двери, но мне никто не ответил. За то время, пока я ждала, я успела дать доллар бездомному мужчине, который толкал перед собой тележку с консервными банками и куклами, и поприветствовать копа и его напарника, которых я знала благодаря тому, что они, так же как и я, были частыми посетителями пиццерии «Пять роз». С игровой площадки в парке на площади Томпкинса доносились крики детей. Я вспомнила о Джастине Вилере и подумала о том, где он сейчас может быть. Я снова позвонила, а потом дернула за ручку. Я очень удивилась, когда она подалась и дверь открылась.

— Здесь есть кто-нибудь? — крикнула я в темноту, в которую вела крутая лестница. Когда мне никто не ответил, я снова вышла на улицу, чтобы посмотреть, есть ли в здании еще один вход. Нет, эта дверь была единственной. Я снова заглянула внутрь.

— Джейк?

В этот момент я услышала мерный стук металла о металл. Я снова зашла в дом. Дверь за мной закрылась. На ощупь я поднялась по темной лестнице. Она была такой узкой, что если бы я расставила локти, то могла бы упереться в стены. Наверху я остановилась: передо мной открылась огромная студия. Там царил полумрак, кроме дальнего угла, ярко освещенного прожекторами. Джейк стоял здесь же, но он не слышал, как я вошла. Большим молотком он обрабатывал металлический лист, который был в два раза выше его.

Писатели относятся к категории самых внимательных наблюдателей. Они выжидают, и только потом, на основании своих впечатлений от увиденного, делают выводы. Впечатления рождаются из мелочей. Именно здесь и проявляется художественная натура. Писатели отдаются наблюдению со страстью, а потом с такой же страстью стараются передать свои ощущения миру. Я наблюдала: передо мной был незнакомец, который накануне ночью оказался для меня самым близким человеком. Мускулы на его спине напрягались и извивались под гладкой упругой кожей. С каждым ударом молотка его тело все сильнее блестело от капель выступившего пота, который напоминал росу в ярком свете ламп. Пальцы Джейка крепко сжимали деревянную рукоятку молотка. Я еще раньше заметила, что у Джейка натруженные ладони, а вены на руках были толстыми, словно веревки. Каждый раз, когда молоток опускался вниз, в воздухе ощущалась вибрация. Я осмотрелась. В углу студии я заметила готовые формы: они были рождены таким же жестоким способом. Джейк словно наказывал металл, наказывал себя. В нем ощущался гнев, подавленная эмоция, которая оставалась нерасшифрованной. Меня пронзил страх, но вместе с тем и волна желания.

Джейк снова поднял молоток, но не опустил его с привычной резкостью. Он оглянулся. Его лицо пылало от напряжения. Оно хранило такое выражение, как будто я застала Джейка во время секса.

— Ридли, — произнес он, хотя трудно было представить, как ему удалось рассмотреть меня.

На мгновение я застыла. Мне показалось, что он уличил меня в подглядывании.

— Привет, — наконец вымолвила я и двинулась ему навстречу.

Мои шаги гулким эхом раздались в студии.

Джейк вытер пот со лба тыльной стороной руки и отложил молоток в сторону.

— Все в порядке? — спросил он.