Новое крыло встретило комиссию запахом краски.

Запах я вчера считал проблемой, а сегодня он работал на нас, свежий ремонт видно, ремонт означает вложения, вложения означают серьёзность намерений. Молодой инспектор с чек-листом заметно оживился.

В операционной стоял стол под бестеневой лампой, покрытия стен и пола шли по нормативу. В стерилизационной работал автоклав, рядом лежал журнал контроля циклов. Потоки были разведены, чистая зона от грязной, с маркировкой на дверях.

Всё это стоило мне двух с половиной миллионов и работало сегодня галочками в чужом планшете.

— Автоклав, документы на поверку, — сказал молодой инспектор.

— Вторая папка, раздел четыре, — Денисов подал лист. — Поверка от апреля, следующая в октябре.

Галочка. Ещё галочка. Пожилой инспектор с одышкой заглянул в стерилизационную, кивнул и остался в коридоре, где было прохладнее.

Комарова шла впереди всех, не смотрела ни на автоклав, ни на журналы. Она искала другое.

В послеоперационной палате она задержалась.

Палата была пуста и вымыта. Кушетка застелена, штатив свободен, стойка для карты на стене пустая. Ещё в субботу здесь лежал шестидесятикилограммовый чёрный пёс с раскрытой оболочкой Ядра, и от этого пса в помещении не осталось ни шерстинки.

Комарова обошла кушетку. Заглянула за штатив. Постояла у окна, глядя на пустую палату.

— Койко-места используются? — спросила она.

— По мере поступления пациентов, — сказал я.— В журнале стационара всё отражено.

— Отражено, — повторила она.

Придраться было не к чему, и это, кажется, злило её больше.

Вольерная зона у нас в этот день выглядела скромно.

Нюшу и Феликса Саня увёл ещё в восемь утра, за здание, на дальнюю сторону двора, где под навесом стоят ящики и куда никакая комиссия по своей воле не пойдёт. Операция называлась «прогулка», Нюша ушла добровольно, потому что ей пообещали яблоко по прибытии.

Паскаль сидел на шкафу в процедурной, он просидел там весь день. Молодой инспектор дважды прошёл под ним, один раз облокотился о шкаф и сделал в чек-листе две пометки.

Пуховик лежал в стационаре, у дальней стены, на него у меня были документы.

Комарова просканировала его первым, ещё в коридоре. Браслет пискнул, выдал чип, категорию и владельца. Личный пет главного врача, четвёртый уровень, содержится в жилой части здания, к лечебному потоку отношения не имеет, все взносы уплачены. Она смотрела на экран дольше, чем требовалось, потом убрала браслет.

Грелени сидели в своём вольере и работали на публику лучше любого рекламного буклета.

— А это что за… — молодой инспектор наклонился к сетке. — Грелень? Вживую первый раз вижу.

— Двое, — сказал я. — На передержке по договору с заводчиком. Документы на обоих в третьей папке, чипы, родословные, договор.

Плюшка тем временем выбрала себе цель.

Молодой и Комарова её не интересовали. Она встала, подошла к сетке с той стороны, где стоял пожилой инспектор с портфелем и одышкой, села напротив него и включила на полную мощность урчание.

Пожилой инспектор постоял, опустил портфель на пол и присел на корточки перед сеткой. Лицо у него поменялось.

— Ишь ты, — сказал он. — Тёплая какая.

— Она греет, — сказал я. — По ним и порода называется.

— Тёплая, — повторил пожилой инспектор.

Он просидел у сетки ещё, поднялся, взял портфель и пошёл дальше. В чек-листе у него в тот день, я почти уверен, не появилось ни одной пометки в графе «замечания».

Комарова стояла в дверях и всё это видела.

— Осмотрели, — сказала она. — А теперь подсобные помещения и старый стационар.

В старый стационар она вошла первой.

Свежей краски и новых покрытий здесь не водилось. Тут была старая клиника, с которой всё начиналось: кушетка, два стеллажа, вешалка, дверь в мойку, в подсобку и дальняя стена.

Комарова прошла по помещению, меряя его шагами. Заглянула в мойку. Открыла подсобку, посветила телефоном в угол, закрыла. Дошла до дальней стены и остановилась.

Я стоял у входа, засунув руки в карманы халата, и не шевелился.

Она постучала костяшкой. Звук вышел короткий и глухой.

Ещё раз, левее, у самого стыка. То же самое.

Потом она приложила к стене раскрытую ладонь и медленно, всей плоскостью повела её вбок, до угла.

С той стороны стены, в двух метрах от её ладони, спал дракон. Он ушёл в сон в полночь и должен был проспать до вечера, мы лично договаривались.

— Стена капитальная, — сказала Комарова.

Это был не вопрос, поэтому я промолчал.

— Планировка соответствует техпаспорту, — сказал молодой инспектор, сверяясь со своей распечаткой. — Площади сходятся.

Пожилой сел на кушетку и рядом поставил портфель.

Комарова отошла от стены, я мысленно снял шляпу перед Алишером. Семьдесят тысяч по ночному тарифу окупились ровно в эту секунду.

— Документы на всех животных, находящихся на территории учреждения, — сказала она. — Всех.

— Ксения, третью папку.

Ксюша принесла папку, положила на кушетку рядом с пожилым инспектором. Комарова открыла её и стала перебирать листы.

Пуховик, чип, документы, взносы. Два греленя, чипы, родословные, договор передержки с подписью Жердева Тимофея Макаровича. Пухлежуй, чип, взносы. Шипучка, чип, взносы.

— Это всё?

— Нет, — сказал я. — Есть ещё пациент на амбулаторном лечении. Садок на подоконнике.

Комарова посмотрела на подоконник.

На подоконнике стоял садок размером с обувную коробку, а в садке сидела пчела.

— Что это?

— Пчела медоносная, — сказал я. — Магический пет первого уровня. Поступила в пятницу, извлечён подавляющий имплант, находится под наблюдением.

— На пчелу, — сказала Комарова, — тоже документы.

Я подал ей отдельный файл. Она открыла его и замолчала.

В файле лежала регистрационная карта и копия чипа-метки второго типа, для животных весом менее ста граммов. Замыкал пакет лист послеоперационного наблюдения за четыре дня, с ежедневными записями о двигательной активности и потреблении сиропа.

На пчелу у нас был пакет документов толще, чем на иную собаку. Оформляли мы его с Денисовым в субботу вечером, два часа, всерьёз, и всё это время я знал, зачем.

Молодой инспектор заглянул через плечо начальницы в лист наблюдений, прочёл строчку и издал звук, который постарался превратить в кашель. Комарова вернула мне файл и пошла в мойку.

Там она остановилась у сушилки и стала считать.

— Мисок восемь, — сказала она. — Кормушек шесть. Итого четырнадцать единиц посуды. Животных по вашему журналу, шесть. Как объясните?

Я открыл рот, но Любовь Степановна оказалась быстрее. Она возникла в дверях мойки, вытирая руки о полотенце, и заговорила первой.

— Так запасные же. У нас режим дробного питания на реабилитационных, шо ж вы, не знаете? Посуду каждый час меняем, грязную в мойку, чистую в работу. На одного зверя за смену три-четыре комплекта выходит. Оно и по регламенту так положено, по санитарии.

Комарова смотрела на неё некоторое время.

Регламента, на который ссылалась Любовь Степановна, не существовало в природе. Существовали общие санитарные требования, из которых при желании выводилось примерно что угодно, включая это. Сказано было с такой убеждённость в голосе, что молодой инспектор успел поставить галочку до всяких возражений.

Комарова достала блокнот и записала в него две строки.

Первая пометка за день.

— Перерыв двадцать минут, — сказала она. — Потом вернёмся к документации.

Служаки вышли во двор курить, Комарова села в свою машину и сразу заговорила по телефону.

Я вышел следом.

Пожилой инспектор с одышкой стоял под навесом на дальней стороне двора, курил и рассматривал ящики. На верхнем, в двух шагах от него, сидела сова.

Сова была крупная, с кисточками на ушах. Сидела она абсолютно неподвижно, слегка распушив грудь и уставившись в одну точку на стене дома напротив. Не двигалось на ней ничего, включая веки.