Волкодав встретил нас стоя, хвост работал, миска сияла вылизанной. У задней лапы пса, привалившись боком, лежал Рогалик и урчал на рабочей мощности. Грелень назначил себя в отделение реабилитации сам, ещё вчера, и пёс принимал процедуры с достоинством.

— Смотрите, какая идиллия, — сказала Смолина, — а теперь цифры.

Цифры мы сняли вдвоём, перекрёстно, она по приборам, я руками.

[Вид: Угольный Волкодав — Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 46% — Регенерация: активна — Прогноз до безопасного порога: 6–8 суток]

Руки говорили то же самое. Швы чистые, каналы держат, воспаления нет. Оболочка Ядра тонкая, сорок шесть процентов там, где для жизни без круглосуточного контроля нужно хотя бы шестьдесят пять. Сними инфузии сейчас, отправь его домой, к хозяину с тренировочным ошейником и интернетом, и через двое суток мы получим повторный перегрев, а второго такая оболочка не переживёт.

— Медицински не готов, — подвела итог Смолина, — шесть суток минимум, лучше восемь. Комиссия через три дня.

— Юридически, его здесь быть не должно, — сказал я, — боевой пёс третьего уровня со следами полостной операции на Ядре в пет-пункте. Денисову даже статью искать не придётся, инспекция сама продиктует.

Смолина стояла над пациентом, скрестив руки, и смотрела на пса, как на задачу, у которой жирно перечёркнуты все три стандартных решения.

— Выписать, потеряем зверя. Оставить, потеряем клинику. В старый стационар перевести нельзя, там свои секреты и стройка.

— Точный эпикриз.

Дверь открылась, и в палату вошла Любовь Степановна с миской. Пёс среагировал на миску всем корпусом, Рогалик недовольно переурчал, пациент дёрнул прогреваемую лапу.

— Кормлю по граммам, как Екатерина Андреевна расписала. И этому вон, — она кивнула на Рогалика, — тоже принесла, раз уж он тут сутками на посту. Поставила его на выездное довольствие, так и запишем.

Рогалик приоткрыл один глаз, оценил миску и снова включил урчание, не сходя с лапы пациента. Совмещать он умел.

Тут Любовь Степановна посмотрела на наши лица и поставила миску.

— Так. О чём совещаемся? — спросила она.

— О вторнике, — сказал я.

— А, — Любовь Степановна поставила миску и вытерла руки о халат. — Тогда и я со своим. Миша, а он у меня в базе до сих пор висит как «первичный осмотр»! Если комиссия сверит кассу с палатой, я по статье пойду за художественную самодеятельность!

— Не пойдёте, — ответил я.

— Та я-то, может, и не пойду, я женщина юркая. А вот касса моя, прямиком в акт. Пёс на инфузиях за восемьсот рублей осмотра, это ж не касса, это анекдот, а за такое в актах пишут «фальсификация».

Мелькнул и вариант с Гольдманом, у того клиника с любыми лицензиями, пса приняли бы за час. Мелькнул и погас. Гольдману я собирался нести просьбу о рекомендации, и приносить вместе с ней доказательство нелегальной операции третьей категории значило вручить ему рычаг, которым он рано или поздно воспользуется. Услуги Гольдмана стоили дорого даже по одной простой просьбе.

Она была права. Правы были все, Смолина со своими шестью сутками, Денисов со своей статьёй, Любовь Степановна со своим анекдотом.

Собрался полный тупик, со всех четырёх сторон, и ни в одну из них не было выхода.

— Значит, так, — сказал я, — на лечении не экономим ни рубля и ни капли. Инфузии, контроль, Рогалик по графику. Это не обсуждается. Остальное… До вечера думаем все. Каждый со своей стороны.

Из палаты я выходил без единого решения в голове. Пёс за стеклом проводил меня взглядом и вернулся к миске, из всех присутствующих он один был совершенно спокоен за своё будущее.

Саня прибыл в кафе «У Марины» в статусе, который сам для себя определил как «прораб особого назначения».

При нём был рулон миллиметровки с чертежом, ящик инструмента, шуруповёрт в кобуре из ремня и гонор на личный проект шефа. Каморку он оглядел взглядом хозяина будущей стройки и достал карандаш.

Карандаш он донёс до стены, но не дальше.

— Тут не сверлить, — сказала Марина, возникнув в дверях каморки с половником. — У меня через стенку витрина. Пыль полетит, полетишь следом.

— Мне крепёж под настил…

— Крепи в пол, он переживёт. Стенка не переживёт. Дальше, вот отсюда и досюда, санитарная зона, туда с ящиком не заходить. Тут ходят официанты, инструмент на проходе не бросать. Вопросы?

Саня посмотрел на половник. Инструмент был литра на полтора.

— И последнее, — сказала она, — с двух до четырёх у меня выпечка, тесто подходит. В это время не стучать. Тесто не любит стука.

— А оно… слышит? — осторожно уточнил Саня.

— Оно чувствует, — отрезала Марина тоном, закрывающим дискуссию о теста навсегда.

— Вопросов нет, — мудро решил Саня.

Через двадцать минут прибежала Олеся, между сменами, с горящими глазами и новыми идеями. Идей было много, но жили они недолго.

— Окошко для наблюдения сделаем здесь… нет, стой, здесь будет сквозняк, давай здесь. А лежанку туда. Хотя нет, туда солнце после обеда, грелень перегреется… или им нельзя перегреться? Саня, им можно перегреться?

— Им всё можно, — Саня в четвёртый раз переворачивал миллиметровку и чертил на колене. — Это ж грелки. Олесь! Определись с окошком, у меня брус под него пилится.

— Пили универсально, — сказала Олеся.

— Универсально не пилится! — возмутился Саня.

Олеся убежала на смену, оставив чертёж в состоянии, которое сам Саня определил как «творческий поиск». И вот тут, оставшись один, он сделал то, чего от себя не ожидал.

Он собрал настил. Посмотрел. Разобрал.

Собрал заново, с другим шагом лаг. Посмотрел. Присел, проверил зазор от пола. Ладонь, так у Макарыча на хуторе, шеф рассказывал, чтобы воздух ходил. Зазор вышел на палец. Разобрал.

Третью сборку он делал час, не торопясь, подгоняя каждую доску. Просто где-то там был хутор, на котором чудак в тетрадке в клеточку двадцать лет выводил стандарт, и был шеф, который под ним подписался. Халтура в этой цепочке не помещалась.

Когда он закончил и сел на пол рядом с настилом, дверь каморки открылась. Марина вошла молча, посмотрела на настил, разложенный по ранжиру инструмент, подметённые опилки. Поставила на доски тарелку с горячим супом со сметаной, и вышла, не сказав ни слова.

На языке этой кухни это была верительная грамота.

Саня съел суп, сфотографировал настил с трёх ракурсов и отправил шефу. Подпись к фото состояла из одного слова и нескольких восклицательных знаков.

Алишер приехал вечером, посмотрел на фальшстену и вынес вердикт с честностью, за которую я его и держал в списке первых номеров.

— Капитальную к вторнику не поставлю. Соврать могу, поставить, нет. Сохнуть должно.

— Сколько сохнуть?

— Кладке, неделю до нагрузки, штукатурке ещё столько же. Раньше, будут трещины, а они твоей комиссии понравятся ещё меньше, чем звон.

Он постучал по фальшстене в трёх местах, послушал, покачал головой.

— А вот что могу. Ставлю усиленный короб, двойной акустический гипсокартон, внутри шумка, каркас на виброподвесах. Звенеть не будет, стучи хоть кулаком, звук как у капитальной. Дверь сделаю невидимкой, под общую плоскость, стык под покраску. Капитальную кладём вторым этапом, после твоей комиссии, спокойно и по уму.

— Годится. Сроки?

— Две ночи работы. Материал возьму завтра с утра.

Пока мы договаривались, вокруг Алишера шла жизнь, и она проверяла его выдержку на прочность.

Сначала к нему спланировал Феликс. Сова приземлилась на стол, положила перед прорабом лист бумаги, исписанный Ксюшиным почерком под диктовку, — я узнал колонки слово «СМЕТА» заглавными, и посмотрел на Алишера с выражением ревизора, ожидающего объяснений. Молча. Радиомолчание Феликс, надо отдать ему должное, репетировал добросовестно.

Алишер посмотрел на лист. На сову. Снова на лист, где в колонке «шумные работы, ночной тариф» стояли какие-то коэффициенты.