Картина складывалась у меня в голове по мере перевода, и складывалась она в самый старый диагноз этой профессии. Ко мне шёл больной зверь.

Имплант сидел в ней всю её жизнь. Мёртвая железка давила на Ядро, которое глохло под ней год за годом, она жила с этой тяжестью, не зная, что бывает иначе. А потом на пасеку приехал я.

Осматривал ульи Панкратыча, работал руками в полуметре от летков, и для существа, которое умирало от чужого железа, эти руки пахли единственным, что имело смысл.

Двое суток она присматривалась, звери не доверяются сразу. Никто, от барса до мантикоры. Просто её путь до регистратуры растянулся на два дня и полгорода. Очередь на приём длиной в сорок километров.

«…летела за тем, кто чинит», — перевёл Пуховик итог.

От дверей хором выдохнули.

— Обалдеть! — Саня хлопнул себя по колену. — Мы тут шпионские версии строили, слежку, наружку, а это очередь была! Живая очередь на приём!

— Самозапись, — уточнил Денисов, — без талона.

— Та хоспади, — Любовь Степановна уже разворачивалась в сторону подсобки. — Дитё больное к врачу шло, а мы его в банке держали. Пойду перги дам. Заслужила, кроха.

— В протокол, — потребовал Феликс, и вытянулся во весь свой совиный рост, — единицу, ранее числившуюся в подозреваемых, перевести в личный состав. Со всеми видами довольствия.

— Переведена, — сказал я и открыл её карту на планшете. Записи теперь ложились в правильном порядке. Анамнез, имплант с раннего возраста, хроническое угнетение Ядра. Операция, извлечение. Причина обращения, самостоятельная явка. Дальше реабилитация по графику, и в графе «прогноз» я впервые за эту неделю с чистой совестью написал «благоприятный».

Пчела на прутике повела усиками и вернулась на своё стекло, стороной к залу. Привычки заживают дольше Ядра, торопить тут было некого.

Я посмотрел на часы. Дома ждала Олеся, а у меня для её кафе сегодня приехали новости. Две штуки, с мехом. Правда до дома не доедут.

Дома ждал ужин, ещё из прихожей, по запаху я определил состав, картошка и что-то мясное. Организм, который с самого хутора жил на чае, отозвался на этот запах звуком.

— Слышу, — отозвалась Олеся из кухни. — Мой руки, докладчик. Сначала еда, потом новости, я по твоему лицу вижу, что их много.

Докладывал я за ужином и с подробностями. Начал с хутора и таблиц на стенах, расчерченных от руки за двадцать лет, и с Батона, с которого пошла вся линия. Гнойник Матрёны шёл отдельной главой, как история моей переговорной капитуляции. На финал остался ритуал выбора, посреди двора, на земле, в роли кандидата на собеседовании.

Олеся слушала, подперев щёку, и смеялась, а на договоре Макарыча смех у неё кончился. Листок из тетрадки в клеточку я выложил на стол, она взяла его и целиком прочитала, до последнего пункта.

— Миша, это не курьёз, — сказала она, дочитав. — Это грамотный договор. Смотри, что он сделал. Право навещать без предупреждения, контроль качества. Обязанность звонить при любом чихе, обратная связь, фотоотчёт, отчётность. Продать нельзя, передать можно только в правильные руки, это защита от перекупщиков. Твой Макарыч в одиночку, тетрадкой в клеточку, закрыл всё, на что у поставщиков уходят юристы и типовые формы. Я бы у него поучилась.

— Он бы тебя дальше калитки не пустил.

— Пустил бы. Я бы с гостинцем приехала, — Олеся отложила листок, и по развороту её плеч я увидел, что курьёзная часть вечера закончилась. — Так. Звери приехали. Значит, работаем. Мне нужно посмотреть на них вживую, пересчитать зону в метрах под конкретный размер и вести Марину на смотрины, пока её пробный месяц не закончился. Когда?

— Не раньше, чем через неделю.

— Что?

— Адаптация, — сказал я. — В это время они могут быть слишком навязчивыми. И это может её оттолкнуть.

И с этого момент разговор сменил жанр

Спорили мы минут двадцать. Её правда была весомой. Пробный месяц Марина дала на словах, договорённость висела на честном слове, а у честного слова короткий срок годности. Может и передумать ведь в любой момент.

Зона в зале стояла размеченной и пустой, разметка мозолила Марине глаза каждый день, и каждый день простоя работал против всей затеи.

Моя правда весила столько же. Зверь после переезда, хоть барс, хоть батон, первые дни живёт на повышенном фоне стресса, и по греленям этого не видно только потому, что стресс они не показывают, порода такая. Запустить к ним сейчас еще одни чужие руки и чужой шум значило смазать адаптацию и получить на выходе то, с чем я потом сам же буду возиться. Плюс режим Макарыча, который я подписался держать, и подпись эта лежала у Олеси перед носом, на листке в клеточку.

— То есть ты мне сейчас как главврач говоришь, — уточнила она.

— Как главврач. Твоего мужчины дома сейчас нет, есть главврач, извини. Мужчина вернётся, когда закончим.

— Хорошо. Тогда я тебе как автор проекта. Мне нужен не запуск, мне нужна определённость. Марине я могу продать паузу, если у паузы есть срок и причина. «Врач сказал ждать», это причина. «Врач скажет когда», это не срок.

Формулировала она, как всегда, лучше меня, и на этом месте спор кончился сам, осталась сборка.

Рабочий вариант мы приготовили вместе. Олеся приходит смотреть греленей в ближайшие дни, одна, без Марины, тихо, в нерабочий час клиники. Знакомится и считает свои метры. А сроки запуска зоны привязываются к вердикту главврача по итогам адаптации, этот вердикт Олеся вписывает в бизнес-план отдельной, официальной строкой, с формулировкой.

— «Запуск по медицинскому допуску главврача», — она уже набирала в телефоне, — Марине понравится. Звучит как санитарное требование, а с ними она не спорит.

Напряжение ушло со стола вместе с посудой. Чай мы пили уже в эркере, и разговор съехал на приятное, кого из двоих отдавать в кафе.

— Мелкий у тебя живчик, — рассуждала Олеся, — для зала хорошо, движение, дети будут в восторге. Но солидная дама надёжнее, она сама как интерьер.

— Есть нюанс. Выбирать будут они, критерий у них свой, ты его слышала. Самый несчастный в помещении.

— Так это же то, что нужно кафе, Миша. Гость с несчастным лицом получает греленя без заказа. За таким возвращаются.

Про несчастного я ей, конечно, рассказал. Про стойку, про два независимых датчика и про диагноз, обжалованию не подлежащий. Олеся смеялась так, что расплескала чай.

— Бедный Денисов. Хотя нет, погоди. Богатый Денисов, его греют двое и бесплатно. Знаешь, сколько такая услуга будет стоить в моём кафе?

— Кстати, о двоих. Как их записывать в документы? У Макарыча они по номерам линии, у нас пока «мелкий» и «тётка».

Ему было так проще, оказалось небогатая у мужика фантазия.

— Никак не записывать, — Олеся отобрала у меня пустую кружку, — имена дам я. Когда приду и посмотрю обоим в глаза.

Спорить с автором проекта я не стал, тем более что по опыту знал, вопрос уже решён.

Уже в темноте, засыпая, она вспомнила.

— Слушай. А что со второй загадкой? Со свинкой, которая кричала. Ты говорил, где-то лаборатория.

— Завтра, — сказал я, — как раз собираюсь это выяснить.

Утро я начал с обхода, и он выдался из тех, за которые люблю эту работу.

Стационар просыпался в штатном режиме. Пчела сняла с поилки утреннюю пробу и вернулась на стекло. Грелени в новом крыле спали на настиле валетом, двумя батонами, настил был сухой, о чём я не удержался и коротко отписал на хутор. Нюша в студии заканчивала вчерашний лист, на листе обнаружились два меховых овала и подпись пятачком.

Пока руки делали обход, голова подводила итоги. Линия «Ресурс-Био» закрыта и сдана в архив. Пчела снята с подозрения и переведена в пациенты. На доске оставалась одна цель, лаборатория, где зверей учат человеческой речи, серое место, из которого бегут. И за ночь у меня доспела мысль, как это место искать.

Совет я собирал по одному.

Феликса пришлось снимать с антресоли, где комендант отдыхал после ночного обхода.