Заннуба встретила их громкими радостными возгласами. Она поздравила Мухсина с возвращением и стала расспрашивать о здоровье его родителей.

— О Мухсин! У нас ты был гораздо толще! — воскликнула она, разглядывая его.

Потом она принялась читать заклинания от дурного глаза и молиться за него Аллаху и Умм-Хашим. Мухсин с интересом осматривал комнату, в которой не был всего одну неделю, но ему казалось, что с тех пор прошел целый год. Он смотрел на стоявший посреди столовой обеденный стол и вспоминал, как они все собирались вокруг него, потом заглянул в спальню с выстроившимися в ряд кроватями. Обернувшись, он увидел лестницу, ведущую на крышу, — там он впервые встретился с Саннией, наконец он зашел в комнату Заннубы, где на полу, покрытом старым выцветшим ковриком, по-прежнему лежал тюфячок, обтянутый ситцем цвета капусты. На тюфячке сиживала его тетушка, а он устраивался около нее, хитря и лукавя, чтобы выведать что-нибудь о Саннии, не возбуждая подозрений. Все это промелькнуло у него в голове. Он не нашел ни в чем перемены, ни в квартире, ни в меблировке.

Да, ничего не изменилось, и все-таки смутная тревога подсказывала ему, что в его отсутствие что-то произошло. В чем же дело? Мухсин вглядывался в лица братьев, стараясь по их выражению что-нибудь отгадать, но они опускали глаза и молчали.

Тогда Мухсин обернулся к Заннубе, но сначала не прочел на лице тетки ничего необычного, не заметил в ее голосе или движениях ничего нового. И все же, внимательно посмотрев Заннубе в глаза, он понял, что их выражение противоречит и ее радостной улыбке и веселью, проявленному тетушкой при встрече. Да, в глазах старой девы тоже сквозила печаль. Когда Мухсин устремил на нее пристальный взгляд, она сразу потупилась.

Заннуба спросила Мухсина, не хочет ли он поесть, и мальчик ответил, что поужинает вместе со всеми, когда прибудет багаж, ведь он привез несколько горшочков с тушеными голубями и курами. При этом известии все обрадовались и немного развеселились.

Заннуба велела мальчику переодеться. Мухсин пошел в спальню, открыл большой шкаф и посмотрел на висевшую в нем одежду всех цветов и размеров. Этот шкаф напоминал выставку в аукционном зале. Потом мальчик подошел к своей кровати, стоявшей рядом с кроватью «председателя» Ханфи, и начал переодеваться. Ханфи еще раз весело приветствовал его:

— Добро пожаловать, сосед!

Указав на кровати, юзбаши Селим ласково, но как-то тревожно произнес:

— Ты вернулся в казарму, богатырь.

— Да, теперь в казарме опять все налицо, — улыбаясь сказал Ханфи и добавил, что всякий раз, как он смотрел на постель Мухсина и видел ее пустой, ему чего-то не хватало. Иногда это даже мешало ему спать.

Мухсин засмеялся.

— Мешало тебе спать! — воскликнул он, смотря на Ханфи. — Это невозможно. Разве может что-нибудь помешать тебе спать? Помнишь, как ты заснул на вокзале и я из-за тебя пропустил поезд?

Он обернулся к остальным, собираясь рассказать, как было дело, чтобы и они посмеялись, но Ханфи жестом попросил его замолчать.

На минуту воцарилось молчание. Его прервал Абда, который, с тех пор как вошел в дом, не произнес еще ни одного слова.

— Мабрук пропал, — угрюмо сказал он.

Эти слова заставили братьев встрепенуться. Все подошли к окну и стали смотреть на улицу, недоумевая, куда девался Мабрук. Даже Ханфи поднялся с постели и сказал:

— По-видимому, они заблудились. Будь Мабрук на подводе, они, конечно, уже приехали бы. Держу пари, что он свалился, а возчик этого не заметил и поехал дальше.

Мухсин раздумал переодеваться и снова застегнул пиджачок. Ведь скоро прибудут подарки, и он сейчас же пойдет к Саннии. Разве он может утерпеть и отложить это посещение на завтра?

Мечты его прервал громкий возглас:

— Вот он!

Тотчас же послышался шум. Надев очки и отталкивая всех от окна, Ханфи старался увидеть подводу и Мабрука, смотря в ту сторону, куда указывали братья. Вскоре и он подтвердил, что подвода действительно показалась в конце улицы. Она приближалась, трясясь и подскакивая на выбоинах и неровностях мостовой, словно терпящий бедствие корабль. Сидевший на вещах Мабрук то нырял, то снова возникал из небытия: иногда мелькала его рука, указывающая возчику на их дом, иногда вся верхняя часть туловища. Он прижимал к груди небольшой узелок.

Наконец подвода подъехала к дому и остановилась. Абда предложил всем выйти на улицу и помочь Мабруку внести вещи. Сказав это, он сейчас же помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Остальные, во главе с «почетным председателем», последовали за ним. Мухсин заметил, как деятелен против обыкновения Ханфи-эфенди, быстро спускавшийся с лестницы, готовясь как следует поработать. Мальчик засмеялся, разгадав эту тайну. «Клянусь Аллахом, — подумал он, — дядю Ханфи сегодня расшевелили горшочки с рисом».

Все это время Заннуба сидела в своей комнате, ожидая, пока Мухсин переоденется. Услышав шум, она вышла на лестницу, посмотрела вниз и спросила, в чем дело. «Председатель» Ханфи с наивным восторгом ответил ей, подталкивая Селима, стоявшего на нижней ступеньке:

— Подвода приехала. Приготовь чашки, кастрюли и тарелки.

Не прошло и десяти минут, как все уже было перенесено в столовую. «Народ» собрался вокруг подарков. Заннуба выступила вперед, ей было поручено распаковать посылки, разделить продукты, хранить их и распоряжаться ими, как того требуют благоразумие и справедливость. Разрезав ножом веревки, она стала вынимать из корзин печенье, кренделя, баттав, миндальные пирожные и складывать все это на большое блюдо.

Мабрук смотрел, как двигаются ее руки, мелькая от корзины к блюду; затем он устремил взгляд на баттав и судорожно проглотил слюну. Потеряв терпение, он пробормотал:

— Вот что я тебе скажу, ситти Заннуба… Помолись о пророке.

Увлеченная своим делом, Заннуба ничего не ответила и даже не взглянула на него. Мабрук печально умолк, потом кашлянул и подошел к ней.

— Мне, без шуток, нет дела до других, — сказал он. — Дай мне мою долю и скажи: «Проваливай!»

Заннуба подняла голову и, не прерывая работы, искоса посмотрела на него.

— Клянусь пророком, ты шутишь!

Но Абда решил, что Мабрук прав, и предложил пересчитать баттав и разделить между всеми поровну. Никто не получит ни на один хлеб больше другого, и каждый может делать со своей долей все, что ему угодно. Может съесть ее сразу, за один день, или растянуть на несколько недель.

Эта мысль всем понравилась, и «председатель» Ханфи восторженно крикнул:

— Вот это поистине справедливо!

Заннуба покорилась и принялась считать баттав и кренделя. Мухсин вспомнил, что и Саннии принадлежит доля в этом дележе. Он смутился, но набрался храбрости и произнес слегка дрожащим голосом:

— Я думаю, тетя, следует послать что-нибудь и соседям. Они, конечно, уже знают, что я приехал из деревни и привез…

Конец фразы застрял у него в горле: он увидел, что его дядюшки и особенно тетка внезапно изменились в лице.

— Соседи! — презрительно фыркнула Заннуба.

Сердце Мухсина мучительно сжалось. Он обернулся к братьям, чтобы выяснить, в чем дело, и увидел, что они взволнованы и расстроены. По-видимому, им было тяжело омрачать радость встречи. Мухсин заметил, что Селим, в первый раз за этот день, знакомым жестом покручивает усы. Но теперь он делал это неуверенно, без былой важности и самодовольства. Да и усы у Селима изменились: это были уже не прежние, блестящие, победоносные, усы, кончики печально опустились и повисли, словно их владелец давно за ними не ухаживал.

Губы Заннубы вздрагивали и шевелились, ее руки перестали двигаться. Видя, что все молчат, она осмелела и злобно сказала:

— Соседи! А кто они такие — эти соседи?

Мухсин почувствовал, что на него сейчас обрушится какое-то огромное несчастье. Он окинул всех блуждающим взглядом. Абда поднял голову и, нервно махнув рукой, сказал сухо и сердито:

— Молчи! Сейчас не надо!

Но достаточно было затронуть эту тему, чтобы изо рта Заннубы посыпались слова, которые она непрерывно повторяла всю неделю. Этим она утоляла свою жажду мести. Встречая людей, близких или едва знакомых, она говорила им то же, что кричала сейчас: