Наступило время отъезда. Мухсин с волнением облачился в городское платье, ведь через три часа он уже будет в Каире. Да, еще какие-нибудь три часа, и он вернется в дом дядюшек, смежный с домом Саннии. Он впервые подумал о том, что живет около нее, впервые понял все значение, всю ценность их соседства. Сколько проходит мимо человека истин, которые он видит и постигает лишь долгое время спустя, когда эти истины воплотятся в образы! Человек особенно ярко воспринимает в жизни сны и образы, проходя мимо действительности, часто не замечая ее. Да, Мухсин живет рядом с домом Саннии, но оценил он это только теперь, вдали от нее, и, оценив, почувствовал себя бесконечно счастливым.

Когда Мухсин стоял перед зеркалом и разглядывая свое отражение, надевал феску, в комнату вошел отец с часами в руках, напоминая, что времени остается немного. Мухсин смутился и стал поспешно осматриваться, словно хотел убедиться, что ничего не забыл. Потом он последовал за отцом.

Хозяйка дома наблюдала за переноской вещей. Багаж погрузили на телегу, запряженную мулами, а Мухсин с отцом должны были ехать следом, в роскошной коляске.

— Попрощайся скорее с мамой, нам надо торопиться, — сказал Хамид-бек.

Мальчик подошел к матери. Она обняла его и велела не лениться ей писать. Обернувшись к мужу, она спросила, дал ли он Мухсину денег.

— Дам на станции… — поспешно ответил Хамид-бек.

— Но смотри не давай больше, чем я тебе говорила. А то он раздаст все своим дядюшкам, — сказала мать.

Мухсин обиделся и, укоризненно взглянув на нее, возразил, что у его дядюшек слишком доброе сердце, чтобы отнимать у него карманные деньги, да они и не нуждаются в этом.

Мальчик сам не понимал, почему слова матери так огорчили его, какое чувство заставило его вступиться за своих родичей.

Отец заметил, что Мухсин обиделся, и осторожно, стараясь не рассердить жену, сказал, что он ежемесячно посылает Ханфи-эфенди на содержание Мухсина установленную сумму, но эта сумма не чрезмерна… Госпожа сухо ответила, что она только потому упомянула об этом, что Мухсин с малолетства не любит и не ценит денег. Она не может забыть, как ему давали по праздникам реал, думая, что он истратит его, как другие дети, на свистульки или шоколад, а Мухсин, поиграв немного серебряной монетой, приходил к матери и отдавал его обратно. Когда же она удивленно спрашивала: «В чем дело, Мухсин?», он отвечал: «Хватит! Я уже наигрался!»

Жена на мгновение замолчала, и Хамид-бек возразил:

— Но ведь Мухсин вовсе и не просит больше того, что получает каждый месяц.

— Хорошо, хорошо! — сердито, с холодным раздражением воскликнула мать Мухсина. — Я знаю, я всегда не права! Лучше бы ты сам записывал расходы и не твердил постоянно, что все деньги уходят на званые обеды.

Подошел поезд, и слуги внесли в него вещи Мухсина. Мальчик вошел в вагон, поезд тронулся. Мухсин помахал рукой отцу, стоявшему на перроне, сел на свое место и задумался. Он хотел разобраться в своих впечатлениях от сельской жизни или хотя бы представить себе лица родителей, с которыми только что расстался. Но мысли его были заняты лишь Каиром и Саннией, а сердце — ее письмом, лежавшим в его кармане. Все его прошлое в этом письме, все будущее в Каире и Саннии. Больше у него ничего нет, и сейчас ему казалось, что он вовсе и не был в деревне, ничего там не видел, никого не встречал.

Не обращая внимания на своих спутников, Мухсин вынул из кармана письмо и принялся его перечитывать, обдумывая каждое слово. Так он и доехал до самого Каира, не выпуская письма из рук.

Отец Мухсина телеграммой известил Ханфи-эфенди о времени приезда мальчика, чтоб его встретили на вокзале. Как только поезд остановился, Мухсин встал, стряхнул с себя пыль и радостно выглянул из окна, чтобы подать дяде Ханфи знак. К своему великому удивлению, он увидел на перроне не только Ханфи, но и весь «народ»: Абду, Селима и Мабрука. Мабрук отчаянно жестикулировал, указывая на тот вагон, где, по его предположению, должен был находиться Мухсин, и был очень комичен.

Неужели они так по нему стосковались?

И верно, все четверо чувствовали, что с отъездом пятого они чего-то лишились, и, получив телеграмму, все вместе радостно побежали на вокзал. Но только ли из-за этого?

Мухсин был счастлив видеть их всех. Когда он заметил из окна вагона не только родных, но и Мабрука, сердце его преисполнилось радости. Он понял, что вернулся наконец в родную стихию, вернулся туда, где может и хочет жить.

Глава десятая

Из-за сутолоки на вокзале Мухсин мог обменяться с братьями только краткими приветствиями. Он сказал, что у него много багажа, и вся компания направилась к вагону. Забрав вещи, они во главе с Мабруком, нагрузившимся, как верблюд, вышли на привокзальную площадь.

Мабруку поручили нанять возчика. Когда чемоданы и узлы сложили на подводу и Мабрук взгромоздился на них, братья записали номер возчика и дали ему адрес:

— Улица Селяме, номер тридцать пять.

— Береги вещи, слышишь! — приказал возчику юзбаши Селим.

Абда прибавил, пересчитывая узлы:

— Смотри, чтобы ничего не упало!

А Ханфи сказал:

— Если заблудишься, спроси квартал Ситти Зейнаб, тысяча людей тебе его укажут.

Натянув поводья и крикнув: «Но, но, собачье отродье!», возчик ответил:

— Не беспокойся! Как я могу заблудиться? Ведь вы же сказали: улица Селяме, в квартале Ситти Зейнаб.

— Напротив нашего дома кофейня, — прибавил Ханфи. — Спрашивай ее хозяина уста Шхату.

— А я-то, что же, тюк на подводе? — закричал Мабрук, протестуя против того, что все забыли об его существовании.

Мухсин рассмеялся и нашел, что Мабрук имеет основание обижаться. Ханфи посмотрел на слугу и произнес извиняющимся тоном:

— А заблудишься, так спроси дорогу у эфенди, который сидит на вещах.

Возчик взмахнул кнутом, и подвода, покачиваясь словно пьяная, двинулась по вокзальной площади. Ее тянул осел с медными украшениями на ногах. Сидевшего на горе вещей Мабрука немилосердно трясло. Но он, улыбаясь, смотрел на провожавший его глазами «народ», жестами показывая, чтобы они ехали домой.

«Народ» направился к трамвайной остановке и сел в вагон, отправлявшийся на площадь Ситти Зейнаб. Всю дорогу они расспрашивали Мухсина о родных, о Даманхуре, о том, что он там видел. Отвечая, мальчик внимательно всматривался в лица братьев. Ему казалось, что в них произошла какая-то перемена и даже говорят они не так, как обычно, но он не был в этом уверен. Может быть, так всегда кажется, когда возвращаешься из путешествия? Мухсин замечал на лицах братьев какую-то тихую печаль, голоса их звучали приглушенно. Они то и дело замолкали, словно о чем-то думая, но, как ни странно, он чувствовал они стали ему ближе и дороже. Разве все их веселье объясняется не тем, что он вернулся?

Таково было первое впечатление Мухсина от встречи с братьями, но разобраться в нем сразу он не мог. По дороге ему не раз хотелось спросить их, что случилось, но он боялся, что ошибся. К тому же все время приходилось отвечать на их вопросы, рассказывать им подробности путешествия. Незачем торопиться с расспросами, времени впереди еще много.

О том, как они жили без него, братья ничего не рассказывали. По-видимому, они тоже не хотели спешить или боялись себя выдать, показав, что больше всего их занимают собственные дела.

Подъехали к дому. Когда взор Мухсина упал на соседнюю дверь с медной дощечкой, украшенной надписью «доктор Ахмед Хильми», он изменился в лице, его сердце сильно забилось. Абда и Селим, по-видимому, следили за ним. Они переглянулись с выражением не то жалости, не то облегчения.

Поднявшись по лестнице до второго этажа, на котором жил их сосед Мустафа-бек, мальчик вспомнил Заннубу и улыбнулся. Он обернулся и спросил, живет ли еще здесь их богатый сосед. Братья снова переглянулись, и Селим ответил каким-то странным тоном:

— Все еще живет здесь, Мухсин.

Наконец они добрались до своей площадки и вошли в знакомую квартиру.