В те дни Лильберн обратился к Ферфаксу с письмом, в котором писал: «Если Вы что-то намерены предпринять для меня, то делайте это быстро и энергично, ибо погибнуть я не могу и не хочу… и если ничто не может подействовать на обе палаты (парламента), кроме моей беспричинной гибели, то я буду вынужден обратиться ко всем общинам Англии и солдатам Вашей армии и сделаю все что в моих силах, чтобы перерезать их тиранические глотки, если даже я погибну вместе с ними».

Тем временем для подкрепления требований об удалении 11 наиболее одиозных пресвитериан из палаты общин армия начала свое движение к Лондону. Известие об этом немедленно возымело свои действия, поименованные лица (Голльз, Стэлтон и др.) покинули палату общин, и снова армия остановилась. Когда же пресвитериане Сити 26 июля предприняли попытку своего рода государственного переворота, приведя в боевую готовность милицию и силой заставив парламент проголосовать за немедленное приглашение короля в Лондон (за которой и последовало бегство 57 коммонеров во главе со спикером и 8 пэров в расположение армии), Ферфакс и Кромвель решились наконец на «антиконституционный» шаг: 6 августа армия вступила в Лондон, не встретив сопротивления. Но и после этого парламент бросил вызов армии, отказавшись одобрить ее действия. 29 августа, оставив военный отряд в Гайд-парке и расположив солдат снаружи парламента, Кромвель заставил наконец палату общин санкционировать действия армии, 7 пресвитериан — членов парламента бежали из страны, один был арестован. И хотя позиции индепендентов в парламенте вследствие этого укрепились, его политика по отношению к левеллерам нисколько не изменилась — их лидеры все еще оставались в тюрьме.

Политическая трусость армейской верхушки — так называемых грандов — придавала смелость парламенту: не доверяя армии, страшась ее союза с лондонскими низами, Кромвель поспешил вывести ее за пределы столицы.

Перед нами парадоксальный феномен — всесилие и поразительное бессилие многотысячной армии перед ничтожным сборищем прожженных политиканов, верховодивших в обеих палатах парламента и творивших его политику в 1647 г. И причина этого заключалась не только в отсутствии единства в рядах самой армии — решающей организованной силы демократии в период, когда революция оказалась на распутье, но и в политической незрелости лидеров партии левеллеров — этих идеологических знаменосцев радикальной оппозиции в стране. Выражая интересы и устремления прежде всего ремесленников и мелких торговцев в городах и мелких сельских хозяев в деревне, левеллеры разделяли многие свойственные этим слоям предубеждения и иллюзии. К этому следует присовокупить узость социального и исторического кругозора, неустойчивость, идеализацию политических традиций, фетишизацию норм традиционного права. Со всеми этими чертами идеологии и политической практики левеллеров мы уже в определенной мере сталкивались, в частности прослеживая одиссею Лильберна до 1647 г., и в еще большей степени об этом будут свидетельствовать его слова и дела в грядущие годы. С дискуссией, развернувшейся на конференции в Пэтни осенью 1647 г., мы уже познакомились ^[120]. В данном случае наше внимание будет сосредоточено только на одном вопросе: каковы те пределы, до которых левеллеры стремились довести общественный переворот в стране?

Заметим для начала, что политическая риторика Лильберна давала весьма расплывчатый ответ на этот вопрос. В самом деле, провозглашавшиеся им условия обеспечения «свободы и прав общин Англии» в качестве конечной цели борьбы были крайне социально неопределенными и по своим границам размытыми, поскольку понятие «общины Англии» в восприятии различных общественных слоев наполнялось различным содержанием. Точно так же далеко не устоявшимися были представления Лильберна о наиболее пригодной для достижения провозглашенной цели форме правления. К лету 1647 г. только исходный для искомого ответа пункт был им установлен: поскольку парламент выродился в тиранию, он потерял право на власть, и последняя вернулась в руки тех, чьими полномочиями парламент пользовался, т. е. к «общинам Англии».

Иными словами, последние вправе установить политический строй заново, не считаясь с традиционным. Очевидно, что между позицией в этом вопросе Лильберна, Овертона и других левеллеров, с одной стороны, и позицией Кромвеля и Айртона, исходивших из принципа сохранения наличного, основанного на традиции политического (монархического) строя, — с другой, различие было принципиальным. Вместе с тем Лильберн, как мы вскоре убедимся, в различных политических ситуациях давал отнюдь не однозначные ответы на вопрос: какое политическое устройство наилучшим образом обеспечит «свободу и права» граждан?

Во всяком случае на протяжении 1647 г. Лильберн поочередно надеялся то на палату общин — против тирании палаты лордов, то на армию — против выродившейся палаты общин и, наконец, — в полном отчаянии — на возвращение короля в столицу. Кстати, мимолетное настроение Лильберна не следует смешивать с политическими принципами. Столь длительное заточение в каменном мешке, равнодушие к его судьбе не только индепендентов в палате общин, но и верхушки армии, к которой он неоднократно обращался за помощью, приводили его в исступление. О том, сколь ошибочным было бы подобное смешение, свидетельствует реакция «агитаторов», не без влияния Лильберна узнавших о тайных контактах Кромвеля и Айртона с королем: «Почему офицеры превращают короля в идола?.. Почему они преклоняют перед ним колени и выслуживаются? Какой позор перед людьми! О, грех против господа! Как можно так вести себя с человеком, повинным в пролитии крови, утопающим в крови ваших самых дорогих друзей и соратников по самые уши и выше головы».

В конце сентября Лильберн опубликовал памфлет «Плуты разоблаченные», содержавший программу реформ, которую должна отстаивать армия. Если оставить в стороне совет чаще менять состав «агитаторов», так как «стоячая вода… со временем подвергается порче», то в нем содержались все те же требования: уничтожение монополий и десятины, перевод законов на английский язык, свободное и равное правосудие, отмена солдатских постоев. Это была своего рода программа-минимум, в которой основной конституционный вопрос о государственном строе был обойден.

6 сентября Кромвель наконец откликнулся на многочисленные обращенные к нему просьбы и посетил Лильберна в Тауэре. Он посоветовал ему впредь воздерживаться от нападок на парламент, что ускорит его освобождение. Однако Лильберн стоял на своем: всеми путями он будет стремиться разрушить тиранию парламента. Кромвель обещал ему после освобождения хорошо оплачиваемую должность в армии. «За все золото мира, — ответил Лильберн, — я не принял бы предложения поступить на службу парламента или армии».

«Хотя вы меня не очень вдохновили, — заключил беседу Кромвель, — но мое расположение к вам таково, что я приложу все силы, чтобы добиться в парламенте вашего освобождения».

В случае его освобождения и выплаты 2 тыс. ф. ст. давно обещанной компенсации за ущерб, нанесенный ему в свое время Звездной палатой (включая половину задолженности за службу в армии), Лильберн со своей стороны обещал на год покинуть Англию. Изложив все условия письменно, он вручил Кромвелю этот документ. На том они расстались, и Лильберн стал ждать добрых вестей.

Между тем парламент под разными предлогами откладывал слушание этого дела. Только 14 сентября Кромвелю удалось привлечь к нему внимание палаты общин. Однако с целью не принимать «немедленного решения было предложено передать это дело в Комитет для изучения прецедентов юрисдикции палаты лордов над коммонерами».

Известие о таком решении было воспринято Лильберном как откровенный акт издевательства. Всю вину за продление своих мучений он возложил на Кромвеля, сохранявшего, как он был убежден, только видимость зависимости от парламента, а на самом деле замышлявшего «навечно удерживать бедный народ… в рабстве», под властью выродившегося и прогнившего парламента. Впредь, писал он в те дни Генри Мартену (известному своими республиканскими воззрениями члену парламента), он намерен направлять свои жалобы непосредственно солдатам, гвоздильщикам и холодным сапожникам, в которых он усматривал своих подлинных друзей и заступников. Это была угроза добиться освобождения посредством «неконституционных действий» низов, т. е. угроза народного восстания.