Одним словом, Ферфакс возглавлял армию, но определенные политические силы в совете руководили все эти годы Ферфаксом. Вся мера его политического консерватизма раскрылась в дни суда над королем. Напрасно оглашалось его имя — в зале суда он отсутствовал. Приговор королю Ферфакс так и не подписал, но главнокомандующим армией он остался и после казни Карла.

«Главным цареубийцей» в историю революции вошел Оливер Кромвель — «второй человек» по должности в парламентской армии, а на деле ее подлинный предводитель, ее гений. Столь же консервативный в социальном плане, как и Ферфакс, лендлорд, и, как вскоре обнаружится, ненавистник анархии «черни», Кромвель вопреки своим явным монархическим симпатиям в отличие от Ферфакса был, однако, тонким политиком, не только осознававшим игру сил, но и твердо направлявшим ее в наиболее выгодное их общему сословию русло. В дни подготовки суда и еще больше в ходе процесса Кромвель, как мы увидим ниже, был поистине душой событий. Но не потому, повторим еще раз, что он вдруг стал республиканцем. Скорее по неотвратимой политической необходимости. И дело не только в «несговорчивости» Карла I, но и в настроении армии тех дней: требование суда и казни короля было в ее рядах столь единодушным, что ему не смог не внять тот, кто творил политику от ее имени и чей вес в политике определялся весом в армии. Следует отдать должное Кромвелю: пока соотношение сил было неясным, он мог выжидать, лавировать, уклоняться от решения, но, коль скоро ход событий становился неотвратимым, колебаниям не оставалось места. Он шел до конца.

Среди тех, кто наиболее деятельно готовил суд над королем, был и зять Кромвеля — полковник Генри Айртон. Если Кромвель олицетворял «практическую политику» индепендентов, то Айртон воплощал в себе ее мозг и «движущий дух». Его большая квадратная голова, обрамленная черными курчавыми волосами, сразу же бросалась в глаза на заседании Армейского совета. Обычно остававшийся в тени, Айртон выступал на первый план, когда требовалось изложить общие принципы, разделяемые высшими офицерами армии. Его юридически вышколенный ум не допускал туманностей в выражениях, он формулировал политические воззрения наподобие статей закона. Открытый сторонник «правления собственников» и «традиционного права», Айртон, как и Кромвель, стал республиканцем по «необходимости». Но, убедившись в невозможности иначе утвердить «власть» и «авторитет» индепендентского джентри в стране, Айртон преследовал свою цель до конца. Это он был составителем армейского ультиматума парламенту, содержавшего требование немедленного суда над королем; это он был непосредственным организатором «Прайдовой чистки», сделавшей этот суд возможным. Когда же суд стал фактом, Айртон наряду с Кромвелем был его членом и цементирующей силой. Наконец, среди организаторов суда над королем нельзя не упомянуть Генри Мартина — единственного убежденного республиканца среди сколько-нибудь известных членов суда, чьи ум, красноречие и ловкость неоднократно выручали из трудных положений Кромвеля и его окружение.

Но вернемся к событиям тех дней. Пока в Уайтхолле денно и нощно велась подготовка суда, Карла I решено было перевести поближе к Лондону. Новым местом заключения был избран Виндзорский замок. Миссия перевода короля из Херсткасла в Виндзор, чреватая многими осложнениями, была возложена на полковника Гаррисона, одного из ближайших сподвижников Кромвеля. Сторонники короля готовили его побег.

Одним из вариантов его было нападение племянника Карла I принца Руперта на Херсткасл, но он опоздал: короля там уже не оказалось. Вторая попытка его захватить была предпринята во время остановки в Бэгшоте, в поместье лорда Ньюберга. Под предлогом необходимости сменить коня, на котором в пути восседал король, предполагалось дать ему рысака из знаменитой конюшни гостеприимного хозяина. На нем он в случае погони был бы недосягаем. Гаррисон рысака с благодарностью принял, но королю велел дать коня одного из солдат конвоя. Недалеко от Виндзора между Карлом и Гаррисоном состоялась любопытная беседа. «Я слышал, — сказал Карл, — что вы участвуете в заговоре, имеющем цель меня убить». Гаррисон ответил: «Что касается меня, то я презираю столь низкие и скрытые предприятия». Король может на этот счет быть спокоен. То, что с ним произойдет, «будет происходить на глазах всего мира».

В Виндзоре охрана узника была поручена полковнику Томлинсону. Он получил инструкции перевести короля на более строгий режим: сократить число его слуг, постоянно охранять дверь, за которой находился Карл, один офицер должен днем и ночью находиться с королем. Прогулка разрешалась только на террасе замка. Запрещались свидания. Слуги короля под присягой обязывались немедленно доносить все, что узнают о готовящемся побеге.

Отныне подготовка суда была ускорена. Члены Военного совета перешли на казарменный режим. Днем многие из них в качестве членов парламента заседали в палате общин, ночью — в Армейском совете. Здесь царили общее возбуждение и напряженность. Спали урывками. А политические страсти вокруг готовящегося суда только разгорались. Между тем парламент как механизм власти был по существу парализован. Заседания палаты общин зачастую не собирали кворума, необходимого для вотирования рассматриваемых вопросов, — 40 членов.

Когда же 23 декабря палата постановила создать комитет для рассмотрения вопроса, каким образом король может быть привлечен к судебной ответственности, началось повальное бегство из Лондона членов парламента — наиболее опытных юристов и клерков, т. е. именно тех, от кого зависела разработка юридической формулы суда. Лондон покинули Селден, Уайтлок, Уолдрингтон. От участия в суде отказались верховные судьи Генри Ролл, Оливер Сент-Джонс, Джон Уилд. Все они были назначены на эти должности парламентом, находились у него на службе как убежденные противники королевской прерогативы, и тем не менее все они не пожелали стать участниками суда. Где для них проходила грань между правом воевать против короля и правом его судить, между корыстью и принципами, каковы на деле были эти принципы? На все эти вопросы трудно ответить.

В обстановке роялистских инсинуаций и интриг, внешнеполитического нажима, равнодушия одних и малодушия других только народные низы твердо стояли за спиной радикально настроенной части Военного совета. Характерен такой эпизод. 29 декабря в совет явилась женщина из Эбингдона, некая Элизабет Пулл. В ответ на вопрос, что ей нужно, она заявила, что получила «небесное откровение» столь большой важности, что решила его немедленно довести до сведения совета: «Господь бог на стороне армии, которая должна стоять за свободу народа». Откуда это видно? Очень просто: ей было «видение». С одной стороны, к ней явилась изможденная, больная женщина, олицетворяющая, по мнению Элизабет, состояние Англии, с другой — мужчина, «олицетворяющий армию парламента» и обещающий исцелить «больную». Полковник Гаррисон, большой приверженец «свидетельств», «знамений» и «голосов», настойчиво допытывался у Элизабет: «Не было ли указаний, каким образом „мужчина“ собирается это сделать?» Однако ясновидящая на этот счет ничего определенного не смогла сказать, и ее «со словами благодарности» за сообщение отправили домой. Офицеры Армейского совета, если они желали «управлять событиями», должны были в этот час сами находить ответы на подобные вопросы. 1 января 1649 г. Генри Мартен внес в палату общин от имени «подготовительного комитета» проект ордонанса, гласившего:

«Поскольку известно, что Карл Стюарт, теперешний король Англии, не довольствуясь многими посягательствами на права и свободы народа, допущенными его предшественниками, задался целью полностью уничтожить древние и основополагающие законы и права этой нации и ввести вместо них произвольное и тираническое правление, ради чего он развязал ужасную войну против парламента и народа, которая опустошила страну, истощила казну, приостановила полезные занятия и торговлю и стоила жизни многим тысячам людей… изменнически и злоумышленно стремился поработить английскую нацию… На страх всем будущим правителям, которые могут пытаться предпринять нечто подобное, король должен быть привлечен к ответу перед специальной судебной палатой, состоящей из 150 членов, назначенных настоящим парламентом, под председательством двух верховных судей».