Эта версия основана на завещании Уильяма Кинга, как полагают, отца первой жены Уинстенли, Сюзен (составленном в 1664 г.), и записи о тяжбе, начатой неким Джерардом Уинстенли в Канцлерском суде и так и не доведенной до конца из-за его кончины в 1676 г. По этой версии само пребывание Уинстенли в Кобхеме объяснялось тем, что там находилось, по-видимому, небольшое земельное владение уже упоминавшегося Уильяма Кинга. По крайней мере в 1657 году пользование этими землями было передано Джерарду Уинстенли и его жене, хотя доходы с них должны были передаваться Уильяму Кингу и его жене. Тем не менее имущественное положение Уинстенли настолько улучшилось, что в 1660 г. он удостоился приписки к фамилии «джентльмен». В 1664 г. упомянутые владения Кинга по завещанию последнего полностью перешли во владение Уинстенли. Здесь начинается вторая версия: к этому времени Уинстенли овдовел (запись о смерти его жены Сюзен не обнаружена), и он женился на некоей Элизабет Стенли, которая родила ему двух сыновей — Джерарда и Клемента. Характерно, что в записи о кончине этого Уинстенли он назван хлеботорговцем, проживавшим в Лондоне (приход Сент-Джайлс). Следовательно, около 1664 г. Уинстенли должен был оставить Кобхем и переехать в Лондон. Что в этой версии вызывает сомнения? Во-первых, возраст Уинстенли, указанный в похоронной записи квакеров, — 62 года, в то время как Уинстенли-диггеру в 1676 г. исполнилось уже 67 лет. Во-вторых, нет свидетельств о том, что Уинстенли когда-либо оставлял Кобхем и переселялся в Лондон. В-третьих, нет сведений о смерти первой жены Уинстенли и вторичной женитьбе его на Элизабет Стенли. В целом не исключено, что речь может идти о двух лицах, носивших одинаковые имя и фамилию.
Как бы то ни было, в обеих версиях Уинстенли предстает как материально преуспевший человек независимо от того, признаем ли мы его одним из старших констеблей сотни или торговцем зерном в Лондоне.
Наконец, заслуживает быть отмеченным, что сочинения Уинстенли, и прежде всего его «Закон свободы», не прошли бесследно для истории английской общественной мысли. С большой долей вероятности устанавливается влияние Уинстенли на так называемые кооперативные утопии Уильяма Ковелла «Декларация парламенту» (1659 г.) и Питера Корнелиуса Плокбоя «Путь, предложенный с целью сделать бедных этой нации счастливыми» (1659 г.). Имеются основания считать, что сочинения Уинстенли были известны и читались и в XVIII веке, в частности экземпляр «Закона свободы» был подарен Генри Филдингу.
Итак, среди деятелей и мыслителей Английской революции середины XVII века Уинстенли, несомненно, одна из наиболее примечательных и колоритных фигур. Вопреки зачастую вводящей в заблуждение религиозней фразеологии он изначально стремился выработать систему идеологии наиболее обездоленных народных низов своей страны и своего времени. Вершины на этом пути он достиг в «Законе свободы» — проекте социальной утопии, основанной на началах коллективизма и братского сотрудничества людей. В этом смысле Уинстенли — единственный среди радикалов эпохи революции — выступил достойным оппонентом Томасу Гоббсу. В противовес системе последнего, в которой выход из естественного состояния с его нескончаемыми войнами «всех против всех» и переход к цивилизации сопряжены с торжеством принципа неприкосновенности частной собственности, Уинстенли обосновал социальную систему, основанную на презумпции изначальной, прирожденной социетарности человека и создающую условия для ее сохранения (возрождения). Решающие из этих условий — свободный труд на свободной земле.
Заключение
Итак, перед нашим умственным взором предстали портреты трех выдающихся деятелей Английской революции середины XVII века — Оливера Кромвеля, Джона Лильберна и Джерарда Уинстенли. И хотя историческая память, отложившаяся в первоисточниках, не позволила с равной обстоятельностью высветить различные этапы их деятельности, однако во всех трех случаях годы революции оказались в центре внимания как современников, так и историков. Впрочем, эта объективная, обусловленная характером дошедшего до нас документального материала особенность повествования совпала с требованиями жанра исторического портрета. Последний в отличие от жизнеописания запечатлевает «живые черты» героя в моменты наибольшей его причастности к исторической драме своего народа, совпадения крутого излома национальной истории и звездного часа его личной судьбы. Собственно, именно в этот час и раскрывается с наибольшей полнотой характер подлинно исторической личности. Из этого следует, что портрет деятеля социальной революции определяется прежде всего его местом и ролью в ходе ее, видением ее причин и конечных целей, ставших смыслом его жизни.
Проиллюстрируем это положение на примере отобранных нами трех деятелей Английской революции с целью наглядно представить три основных типа революционности, характерные для ранних буржуазных революций XVI–XVII веков в целом. Известно, что в периоды социальных революций ход истории в громадной степени ускоряется, общественная жизнь в силу раскрытия ранее затаенных общественных противоречий становится необычайно богатой по содержанию и оригинальной событийно. Неудивительно, что в столь необычное время на сцене истории появляются лица, природные дарования которых по причине их большей или меньшей социальной приниженности в иное время ушли бы с ними в небытие, так и оставшись неведомыми не только миру, но, вероятно, и им самим.
Итак, необычному времени нужны необычные личности, и они, как будто этого только и дожидавшиеся, появляются на сцене истории. Что же касается социальных кругов, их поставляющих, то в данном случае повторилось библейское: «Но бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал бог, чтобы посрамить сильное».
Специфика ранней буржуазной революции предопределила и характерные черты деятелей этой революции: их сословную силу и слабости, соотношение утопизма и реализма в их устремлениях, иначе говоря, меру понимания смысла происходящих событий и необходимых средств для поворота их в русло, с данной точки зрения единственно ведущее к достижению преследуемой цели.
Прежде чем попытаться взглянуть через эту призму на каждого из представленных здесь деятелей революции в отдельности, следует напомнить, что при всех особенностях характера, природных способностей и склонностей, наконец, при всем различии личных судеб каждый из них удивительно рельефно отразил в своих устремлениях социальный и политический опыт того общественного слоя, который он объективно персонифицировал, вплоть до языка, на котором этот опыт выражался, не говоря уже о формах проявления этого опыта в их революционной практике. В этом свете представляется, что изложенный выше материал позволяет сделать одно предварительное наблюдение общего характера, которое может оказаться полезным при переносе внимания на черты, индивидуализирующие каждого из привлекших наше внимание деятелей в отдельности.
Наибольшим реализмом в понимании смысла происходивших в Англии 40-х годов XVII века событий отличались характеры, исторически полярные: Оливер Кромвель и Джерард Уинстенли — сельский сквайр и плебей, в то же время в практических выводах, вытекавших из этого понимания сути вещей, Кромвель оставался сугубым реалистом, тогда как Уинстенли обнаружил сугубый утопизм. Что же касается Джона Лильберна, то его как далекого предтечу мелкобуржуазного революционаризма того времени отличало и плохое понимание политических реалий, и обусловленное этим более чем наивное представление о путях и средствах достижения преследуемых им целей.
Разумеется, в исторической перспективе политическая мысль левеллеров, так же как и социальная мысль истинных уравнителей, хотя и различным образом, высвечивала дорогу в будущее — и не только своего народа, — опережая движение колесницы реальной истории на целые столетия. Кромвель же своей политической практикой был весь в настоящем, формируя его из наличного материала по образу и подобию грубой, повседневной практики своего класса, используя при этом политическую незрелость тех, кто в героических, но столь же бесплодных усилиях стремился вырваться за пределы этого настоящего и не находил еще для этого практических средств.
