Персефона вышла из своей гардеробной, радуясь теплому шерстяному халату теперь, когда зима начала заявлять о себе. Она замерла на первом же шагу, пораженная увиденным.

Адам мерил шагами её спальню.

— Адам?

Его вид встревожил её. Он явно о чем-то напряженно думал, и эти мысли не казались приятными.

— Лайнус уезжает в Шропшир утром, — сказал он, продолжая ходить по комнате и не глядя на неё.

— Да, я знаю. — Визит был слишком коротким, но у Лайнуса было всего три недели увольнительной на берег.

— Ты поедешь с ним, — решительно произнес Адам.

Поеду с ним?

— Я не понимаю.

— Твоя горничная соберет чемоданы, и ты сможешь уехать вместе с Лайнусом сразу после завтрака. — Адам резко остановился. На мгновение показалось, что он борется с собой, будто слова застряли у него в горле. — Я уверен, твои родные будут рады снова тебя видеть.

— Адам...

— Отдохни перед дорогой. — С этими словами он вышел.

Персефона стояла одна в своей комнате, сердце её бешено колотилось, а затем словно рухнуло в бездну.

После всего, что между ними произошло, Адам отсылал её прочь.

37.

— Я очень прошу тебя подумать над тем, чтобы приехать на Рождество в Лондон, — в который раз повторила мать, садясь в свой дорожный экипаж.

Адам и не думал куда-либо уезжать. В его намерения входило провести остаток зимы за привычными делами в Фалстоуне, не отступая от заведенного порядка.

— Я уверен, что ваши праздники пройдут прекрасно.

— Но пройдут ли они прекрасно у тебя? — в ее голосе прозвучало слишком много сострадания. — Как же ты, должно быть, скучаешь по ней.

Она посмотрела на него, словно на маленького мальчика, потерявшего товарища по играм.

— Я ни по кому никогда не скучаю.

Он повернулся и зашагал обратно по ступеням к замку.

Персефона уехала неделю назад. Он сам велел ей уезжать, отпустил ее, если можно так выразиться. В своей жизни он еще не совершал ничего более трудного. Но какая-то часть его души верила, что она не уедет на самом деле или, по крайней мере, пообещает вернуться в назначенный день.

Она этого не сделала. Персефона позавтракала в гнетущем молчании и, прежде чем сесть в экипаж, лишь неловко, запинаясь, попрощалась с ним.

— Адам? — окликнула его сзади мать.

Адам остановился прямо у дверей Фалстоуна и стал ждать.

— Адам, — повторила она, оказавшись уже прямо за его спиной. — Позволь мне сказать кое-что перед отъездом, прошу тебя.

Он кивнул. Мать с настороженностью покосилась на лакеев, стоявших по обе стороны от дверей.

— Пройдем в гостиную? — попросила она.

Адам пересек вестибюль и вошел в гостиную, внутренне готовясь к потоку жалости по поводу своего одиночества и обещаниям заверить высший свет, что с ее «бедным мальчиком» все в порядке, несмотря на столь катастрофический исход его брака.

— Вам лучше не заставлять лошадей ждать, матушка.

— Это займет всего минуту. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Наш с твоим отцом брак был устроен родителями.

Адам отвернулся. Он не желал слышать об отце, особенно от женщины, которая своим постоянным отсутствием причинила ему не меньше боли, чем сейчас причиняла Персефона.

— Различия в наших характерах совершенно не принимались в расчет, — продолжила мать. — Я выросла в городе, среди высшего общества. Лондон, светская жизнь — это было то, что я знала и в чем нуждалась. Твой отец вырос здесь, в тишине и уединении. Мы хотели от жизни совершенно разного.

Он подошел к окну.

— Твой отец был хорошим человеком, и мы были небезразличны друг другу. — Этот разговор, казалось, давался ей так же нелегко, как и Адаму. — Мы пытались найти

компромисс, совместить наши вкусы. В Фалстоуне устраивались пышные балы. Твой отец разрешал их, даже принимал участие в подготовке, но затем проводил весь вечер в библиотеке. Он никогда не наносил со мной визитов и не принимал приглашений на приемы за пределами Фалстоуна.

Адам покачал головой:

— Он не стал бы...

— Я уезжала во время твоего выздоровления и находила в кругу друзей детства и семьи то общение, которое твой отец, казалось, был не в силах мне дать. Они вращались в том обществе, в котором хотелось вращаться и мне. Какое-то время редких отлучек из Фалстоуна было достаточно.

— Я не желаю этого слушать...

— Обида растет быстро, Адам. Он не хотел, чтобы я уезжала, а я ловила себя на том, что остаюсь вдали от дома все дольше.

Неужели мать предсказывала будущее Адама? Неужели она думала, что Персефона уехала навсегда?

— Ты знаешь, почему я не возвращалась? — спросила она.

— Потому что вы не любили... — Адам прикусил язык, едва не сказав «нас», — ...его.

— О, Адам. — Мать произнесла это с такой грустью, что Адам против воли повернулся и посмотрел на нее. Ее глаза подернулись влажной пеленой. Во второй раз за две недели — и во второй раз за всю жизнь Адама — мать плакала. — Конечно, я любила твоего отца. Он был хорошим человеком, несмотря на свое упрямство.

— Тогда почему вы уезжали? Почему оставались вдали?

На ее губах появилась бесконечно печальная улыбка.

— В своем глупом, романтичном сердце я ждала, что он приедет за мной. — Слеза покатилась по ее щеке. — Но он так и не приехал.

— Вы когда-нибудь говорили ему... ?

— Конечно, нет. Я была уверена: если я ему действительно дорога, он соскучится настолько, что сделает шаг навстречу. Мне следовало... нам следовало поговорить об этом, но ни один из нас не пожелал уступить. Я видела тебя на вашем свадебном балу, Адам. Ты более склонен к компромиссам, чем когда-либо был твой отец. А Персефона создана для тишины и уединения гораздо больше, чем когда-либо буду я. Она — твоя пара, Адам. — Мать подошла к окну, где он стоял, и положила руку ему на рукав. — Не упускай этот шанс, заставляя ее гадать о твоих чувствах.

Мать поцеловала Адама в щеку — нежным, материнским поцелуем. Прежде она никогда его не целовала. Если бы в детстве она хоть раз проявила к нему такую искреннюю нежность, Адам, возможно, вырос бы с совсем иными чувствами к матери.

— Прощай, Адам. — Впервые более чем за двадцать лет она распрощалась с ним, ни разу не назвав его «бедным мальчиком».

— Доброго вам пути, матушка.

— И тебе тоже, — загадочно ответила она, прежде чем стремительно выйти из комнаты.

Адам стоял у передних окон, провожая взглядом уезжающий экипаж.

«И тебе тоже».

Что она имела в виду? Ближайшие месяцы он не собирался покидать земли Фалстоуна. По крайней мере, пока заседания Парламента не потребуют его возвращения в Лондон. Ему не хотелось быть ни в каком другом месте. Здесь был его дом. Место, которому он принадлежал.

— А ведь она права, знаешь ли.

Гарри. Адам резко повернулся от окна и обнаружил своего друга, который преспокойно расположился неподалеку, скрестив ноги в лодыжках и закинув их на банкетку.

— Ты взял за привычку подслушивать чужие разговоры? У тебя что, нет других развлечений?

Гарри покачал головой и лукаво улыбнулся.

— Все остальные гости уже покинули замок, Гарри. Почему ты все еще здесь?

— Я здесь, чтобы служить твоей совестью, Адам. Чтобы спасти тебя от самого себя.

— Нет уж, благодарю, — Адам направился к выходу из комнаты.

— Она вернется, уверяю тебя, — донесся сзади голос Гарри.

Адам замер на пороге.

Гарри продолжил:

— Я достаточно хорошо знаю Персефону, чтобы не сомневаться: как только Лайнус вернется на свой корабль, она возвратится в Фалстоун. И я достаточно хорошо знаю тебя, чтобы предсказать, что ты притворишься, будто тебе глубоко безразлично, вернется она или нет. Ты действительно хочешь, чтобы она мучилась сомнениями?

— Это не твое дело, Гарри.

— Ты скучаешь по ней, Адам. — Гарри, похоже, ничуть не задели суровые слова друга. — Персефона заслуживает того, чтобы знать это.

— Она счастлива со своей семьей. Я буду только мешать.