— Афина чуть младше меня. Эвандеру четырнадцать. Лайнусу тринадцать. Дафне к концу года исполнится двенадцать. Самая младшая — Артемида.

— Упасите нас Боги от недалеких ученых, — буркнул герцог.

Артемида наверняка назвала бы герцога «ворчуном» — это было одно из её любимых слов. Персефона еще никогда не встречала человека, которому оно подходило бы больше.

Она наблюдала за ним, пока они въезжали в густой лес, где единственным просветом в стене деревьев была дорога.

— У вас есть второе имя? — спросил герцог так, будто сомневался в самой возможности его наличия.

Персефона подавила ироничную улыбку.

— Есть.

— Полагаю, надеяться на что-то обыденное не приходится, — он всё так же не смотрел на неё.

— Ифигения, — произнесла Персефона.

Голова герцога мгновенно повернулась к ней. На его лице отразилось шокированное недоверие — именно этого она и ожидала.

Он впервые смотрел на неё в упор, и Персефона едва удержалась от ответного пристального взгляда. Вся правая сторона его лица, от линии волос и почти до самого уголка глаза, была покрыта паутиной шрамов — не ужасающих и не пугающих, но таких, которые невозможно не заметить.

— Персефона Ифигения? — произнес герцог почти с изумлением, и это было отнюдь не лестное изумление. Он уже снова отвернулся к пейзажу. — Неужели никто и никогда не называл вас как-то иначе?

— Только «мисс Ланкастер».

— Что ж, я не могу называть вас так, — ответил герцог с явной иронией. — Видимо, мне придется смириться с «Персефоной».

— Похоже на то. — Персефона была в замешательстве.

Ей еще не доводилось встречать никого, кто был бы похож на герцога Килдера. Он был груб и не слишком общителен, и всё же в его манере говорить чувствовались ум и остроумие, которые интриговали. А еще были эти шрамы... Глядя на них, невольно задавалась вопросом, как он их получил, и хотелось узнать его историю поближе.

— Вы, разумеется, будете называть меня Килдер.

— Я не буду называть вас Килдером, — почти сразу ответила Персефона.

— Все называют меня Килдером. — Даже в профиль было заметно, как напряглись его челюсти.

— Килдер? — Персефона покачала головой. — Это звучит так, будто вы кого-то убили.

Губы герцога, казалось, дернулись на долю секунды, прежде чем он снова принял безучастный вид.

— Вы бы, без сомнения, предпочли Агамемнона или Аполлона, или что-то в этом духе.

— Мой папа — определенно. — Тень улыбки коснулась её губ. Значит, у него есть чувство юмора. Она видела, как он едва не улыбнулся. Возможно, герцог не так уж и вспыльчив, а его скверное настроение вызвано тем же волнением, с которым Персефона боролась всё утро.

— И как же вы предлагаете называть меня? — нетерпеливо спросил герцог.

Она вспомнила его имя, прозвучавшее во время церемонии.

— Адам? — предложила Персефона.

— Никто не называет меня Адамом.

— Никто? — Она едва могла в это поверить. Наверняка семья и близкие друзья так и делают.

— Гарри называет, — признал герцог, хотя и явно неохотно.

— Гарри?

— Друг, — отрывисто ответил он. — Тот, кто позволяет себе слишком много вольностей.

Путь продолжался в молчании. Герцог, казалось, был поглощен созерцанием окрестностей, и Персефона решила последовать его примеру.

Несмотря на то, что утро уже близилось к полудню, в лесу было сумрачно: сквозь густые кроны пробивалось совсем мало света. Казалось, они покинули солнечный мир и въехали в прекрасный тоннель, где вечнозеленые деревья перемежались с кустарником, являя взору все мыслимые оттенки зеленого.

«Как далеко тянется этот лес?» — думала она. — «Какие звери в нем обитают?»

Персефона представляла себе затерянное в чаще кристально чистое озеро или, быть может, бурную реку. Ей хотелось столько всего узнать, но она не решалась спрашивать. Пока она не поймет герцога лучше, Персефона не могла быть уверена, что её распросы будут встречены благосклонно, не говоря уже о том, что она получит на них ответ.

Экипаж свернул на дорогу, которую Персефона запомнила еще утром. Лес внезапно расступился, открывая поляну. Посреди нее возвышалась мощная каменная стена с зубцами, высотой не менее десяти футов, с огромными железными воротами. За этой крепостной стеной лежал замок — точь-в-точь такой, какие дети видят в книжках со сказками: башни с развевающимися на прохладном ветру геральдическими флагами, турели и бойницы, которые теперь были застеклены витражами.

Миновав внешнюю стену, они проехали мимо конюшен и огородов. Затем нырнули под сводчатую арку внутренней стены и миновали регулярные сады.

«И теперь я хозяйка всего этого», — с изумлением подумала Персефона. Изумление быстро сменилось тревогой, когда открытое ландо остановилось прямо перед домом, который теперь стал её собственным.

— Четырнадцатый или пятнадцатый век, — сказал папа утром, когда Персефона с сестрами, разинув рты, рассматривали высокие стены. Персефона тогда не особо вслушивалась в его объяснения о том, как он определил возраст замка. Она просто смотрела во все глаза — точно так же, как и сейчас.

Четыре внешние башни замка возвышались над ней, соединенные друг с другом и с донжоном — центральным крылом — узкими переходами на высоте нескольких этажей, поддерживаемыми каменными арками. Это было величественно, пугающе и гораздо масштабнее того, на что она рассчитывала.

Лакей в красно-золотой ливрее (цвета флагов) встретил экипаж и опустил подножку. Герцог вышел первым и обернулся к ней. Персефона заметила, что он старается держать изувеченную сторону лица отвернутой.

Герцог протянул ей руку. Бросив нервный взгляд на ряд безупречно одетых слуг, а затем на ошеломляющую резиденцию перед собой, Персефона подавила страх и вложила свою руку — та слегка подрагивала — в ладонь мужа. Он помог ей спуститься, по-прежнему не глядя на неё и держа лицо вполоборота.

«Из этого ничего не выйдет», — сказала себе Персефона. Она никогда не была хозяйкой ничего, кроме своего родного дома, который не заполнил бы и одного этажа любой из башен этого замка. Она не была создана для той жизни, на которую сама себя обрекла.

Герцог взял её под руку и со всем достоинством и аристократической уверенностью повел к замку. Персефона взглянула на него, надеясь на хоть какой-то знак поддержки. Она увидела, как его взгляд на мгновение скользнул по ней, прежде чем снова устремиться вперед.

— «Адам» подойдет, — произнес герцог, не оборачиваясь. А затем, словно вдогонку, добавил: — Персефона.

Начало казалось совсем не похожим на сказку, но иного ей дано не было.

4.

— Что ты сотворил с Джоунсом? — спросил Гарри, наблюдая за тем, как управляющий, понурив голову, трусливо ретируется из библиотеки.

— Я дал ему расчет, — отозвался Адам.

— Снова?

Адам не ответил. Он сидел в своем любимом кресле, устремив неподвижный взгляд на ревущее в камине пламя.

— В который раз ты увольняешь беднягу? — Гарри опустился в кресло напротив. Он всегда вел себя в библиотеке Адама как дома — бесцеремонность, которая обычно доводила хозяина до белого каления.

Адам пожал плечами:

— В шестой. Или в седьмой. И всякий раз он уползает прочь, точно распоследний трус.

— Надеюсь, на сей раз обошлось без дуэльных пистолетов?

— Я никогда не наставлял пистолет на Джоунса, — сухо отрезал Адам.

Гарри посмотрел на него с сомнением.

— Ну, быть может, я разок-другой приставил шпагу к его горлу, — нехотя добавил Адам, — но ему не грозило никакой реальной опасности.

— А он об этом знал? — Гарри иронично вскинул бровь.

— Полагаю, он пребывал в плену заблуждений, — Адам небрежно откинул голову на спинку кресла и вытянул ноги в сапогах на банкетку. — Ума не приложу, почему.

— Возможно, это как-то связано с твоей репутацией, Адам, которая весьма далека от безупречной. Ходят слухи, что на твоем счету немало проткнутых насквозь господ.