«Говорят, Персефона уже покинула тебя».
— Спасибо, матушка, — пробормотал Адам, бросая её письмо на стол.
Очевидно, она полагала, что Адаму не хватает злобных сплетен общества. В отличие от неё, Адам предпочитал держаться как можно дальше от Лондона и оставаться в глуши так долго, как только мог себе позволить. Лишь дела в Парламенте вынуждали его бывать в столице.
Отец жадно проглатывал первые письма, которые мать присылала в Фалстоун после своего переезда в Лондон. Адам наблюдал за тем, как он читает, затаив дыхание и надеясь, что отец вот-вот скажет: она возвращается. Спустя полгода Адам перестал надеяться, а отец начал попросту сжигать письма, даже не распечатывая.
— Нам без нее лучше, — говорил ему отец. — Она нам здесь не нужна.
Они вдвоем ни от кого не зависели. Адам все дни напролет ходил за отцом тенью, узнавая угодья Фалстоуна до последнего вершка. Он узнал, где высаживают молодые леса, как, в зависимости от сезона, перемещается волчья стая, где стоят коттеджи арендаторов и кто в них живет. Он выучил имена всех слуг и знал, какие семьи служили в Фалстоуне из поколения в поколение. Отец учил его быть герцогом, исполнять свой долг.
Ни он, ни его отец не нуждались ни в единой душе, кроме друг друга. А потом отец умер.
В семь лет Адам стал герцогом Килдером. Мать приехала в Фалстоун на похороны и казалась искренне опечаленной. Она осталась лишь на то время, что потребовалось няне Робби, чтобы собрать личные вещи Адама, и помахала платком, когда дорожная карета Фалстоуна повезла мальчика в Харроу.
Адам потер глаза, откидываясь в кресле, которое неизменно занимал, когда оставался один в своей библиотеке. Он не мог унять воспоминания, которые вовсе не желал воскрешать в памяти.
В первые недели Харроу стал для него сущей пыткой. Отец был мертв всего месяц. Адам носил черную траурную повязку на рукаве синей куртки и, подавленный горем, удерживался от слез лишь тем, что кусал внутреннюю сторону щек до крови. В те первые месяцы он привык к металлическому привкусу крови во рту.
Но к чему он так и не смог привыкнуть, чего никак не ожидал — так это пристальных взглядов и шепотков. Он знал, что его лицо изуродовано шрамами, знал, что сделали с ним хирурги. Но в Фалстоуне никто не глазел на него. В Фалстоуне это никого не заботило, за исключением матери и её вечного: «мой бедный мальчик».
— Не жалей его, Гарриет, — настаивал отец всякий раз, когда мать называла Адама своим излюбленным прозвищем. — Адам — будущий Килдер. Он должен научиться держать удар.
Джеб Хэндли и отец рано начали его обучение, обучая его драться на заднем дворе Фалстоуна. Харроу предоставил массу возможностей применить эти навыки. Благодаря своему неоспоримому тону и властной осанке — еще одному оружию, перенятому у отца, — а также умению подкреплять угрозы делом, другие мальчики быстро научились верить слову герцога Килдера.
Сверстники оставили его в покое, и в своем одиночестве Адам думал о Фалстоуне, об отце и изо всех сил старался не думать о матери. Его изоляция продлилась ровно два семестра и внезапно закончилась в тот день, когда группа старших мальчишек решила поколотить тощего паренька, который был гораздо младше их.
Адам видел их жертву и раньше — этот мальчишка всегда казался слишком маленьким, слишком беззащитным. Несмотря на то, что врагов было больше, а сам он был щуплым, парень защищался с решимостью, которой Адам не мог не восхититься. И он вмешался в драку. Самому Адаму было всего семь, но ход сражения изменился в то же мгновение, как он вступил в бой. Весь Харроу знал, что он не считает нужным драться по правилам: для него не существовало запретных приемов или неприкосновенных частей тела. Он был неумолим и порой свиреп.
К концу первого года в Харроу Адаму больше не нужно было драться. Он стал легендой. И у него появилась тень.
Тощий мальчишка не отходил от него с того самого дня, как Адам сломал носы двум его обидчикам и чуть не перебил руку третьему. На самом деле, Гарри — который давно перестал быть тощим — находился в библиотеке Адама в этот самый момент. Он был единственным человеком из всех, кого знал Адам, кто остался с ним.
«Говорят, Персефона уже покинула тебя».
Адам с беспокойством покосился на письмо матери, брошенное на столе. Его план заключался в том, чтобы жениться на леди, которая могла бы уехать — что она неизбежно и сделала бы, — и её отсутствие нисколько не тревожило бы его. Женщина, без которой ему было бы лучше, в которой он бы не нуждался. Но мысль о том, что Персефона может уйти, вызывала в нем чувства, далекие от безразличия. Адам резко встал и подошел к камину.
Мать оставалась в поместье годами, прежде чем переехать в столицу. Но до своего окончательного отъезда она часто пропадала. Каждый раз, когда приезжал новый хирург, матушка уезжала. Она велела ему быть храбрым, говорила, как ей жаль, а затем уезжала. Ньюкасл был одним из её любимых мест. К тому времени, когда его новые раны заживали настолько, что боль становилась терпимой, она возвращалась.
«Мой бедный мальчик» — таковы всегда были её слова приветствия.
Какая разница будет ему, если Персефона решит проводить недели и месяцы вдали от Фалстоуна? Или если она в конце концов уйдет насовсем?
Адам отошел от каминной полки и пересек комнату, направляясь к окну, выходящему в её сад. Он начал воспринимать этот сад за живой изгородью как нечто, принадлежащее Персефоне. Она проводила там много времени: читала, сидела, гуляла. Дважды он видел, как она сидела на каменной скамье в дальнем углу и плакала.
Какая разница, если она уйдет? Разница была куда больше, чем он мог предположить, когда впервые писал своё предложение о браке. Начать хотя бы с того, что он знал: он не сможет спать. И вчера он обнаружил, что ему нравится гулять с ней.
Они прошли всего лишь от конюшен до замка, но ему нравилось, что она рядом, что её рука лежит на его руке.
Она заставила его смеяться. Он до сих пор усмехался, вспоминая их ночной разговор. В воображении он видел, как они, гремя тяжелыми латами, берут окрестные земли приступом, желая обратить их в собственность Килдера. С кем еще он сможет так смеяться, если её не будет рядом?
Адам покачал головой. Нет смысла отрицать очевидное. Если Персефона уйдет, он будет скучать. Он, который никогда ни по ком не скучал, будет тосковать о ней.
Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был последний портрет его отца, написанный менее чем за три месяца до его смерти. Предполагалось, что это будет семейный портрет, но матушка так и не вернулась к моменту позирования. Адам знал, что она и отец обменивались резкими письмами по этому поводу. Матушка настаивала, чтобы художник изобразил Адама без шрамов. Отец стоял на своем.
И вот он здесь, Адам, которому почти семь, со шрамами, выставленными на обозрение всему миру, стоит рядом с отцом, совершенно не ведая о жестоком ударе, который вскоре нанесет ему судьба. Изображение отца приковало взгляд Адама. Скучал ли тот по матери? Глядя в прошлое с высоты взрослого опыта, Адам понимал: отец скучал.
— Адам?
Он резко обернулся на звук голоса. Персефона стояла в дверях, сжимая в руках письмо.
— У тебя найдется минутка?
Адам ответил кивком, ощущая нелепую неловкость. Когда в голове роится столько противоречивых мыслей о ком-то, внезапное появление этого человека сбивает с толку до крайности.
Персефона вошла в комнату, и Адам почувствовал, как участился его пульс. В последнее время она часто действовала на него так, и он не мог найти этому объяснения. Казалось, будто она заставляет его нервничать. Никто и никогда не заставлял его нервничать.
— Какая чудесная комната, — сказала Персефона, оглядываясь. — Миссис Смитсон пропустила её, когда проводила мне экскурсию. Кажется, я никогда здесь не была.
— Сюда никто не заходит. — Адам почувствовал необъяснимое раздражение, вторжение в его личное пространство выбило его из колеи.
