Что с ним происходит? Он, человек, который ни в ком не нуждался и держал весь мир на расстоянии вытянутой руки, — теперь желал лишь одного: чтобы Персефона осталась.

Большую часть пути до трактира «Кабан и кинжал» он думал о её словах перед его отъездом. Она заставила его пообещать, что он будет осторожен. И он сдержал обещание. В любое другое время он велел бы кучеру гнать лошадей во весь опор, чтобы скорее добраться до Гарри. Вместо этого они ехали размеренным шагом.

И пока Гарри спал в карете на обратном пути, Адам снова думал о Персефоне. Он представлял, как она ждет его у дверей, как она рада его видеть… возможно, даже встречает объятиями. Это было несбыточно и совершенно не в его духе. И все же этот образ не желал исчезать.

Он даже почувствовал разочарование, когда Бартон открыл двери замка, а Персефоны там не оказалось. Но не успел он сделать и двух шагов, как увидел ее наверху. А потом она почти сбежала вниз по лестнице.

Разве можно винить его за то, что он потянулся к ней?

«Это было глупо», — признал он с досадой. Просто он устал и был издерган после долгих часов в снежном буране ради друга, который оказался еще слабее, чем он ожидал.

«Просто нужно выспаться», — убеждал себя Адам. «Завтра утром я снова стану прежним».

18.

Сквозь ночное безмолвие уже в третий раз пронесся протяжный, отчетливый вой, эхом отозвавшись в темноте. Адам затаил дыхание. Видимо, луна проглянула сквозь тучи достаточно, чтобы дать стае немного света.

«Ты просто размазня», — бросил он самому себе, хотя его взгляд снова метнулся к двери, соединявшей его покои с комнатой Персефоны.

Должно быть, шел второй час ночи. Персефона, скорее всего, уже спала и даже не слышала звуков, которые, очевидно, так сильно ее пугали. Если бы он знал, что волки замолкнут на столь долгое время, он, возможно, не настаивал бы на столь скором возвращении в Фалстоун из «Кабана и кинжала». Трактир оказался не таким уж захудалым, как он ожидал, хотя трактирщик был в точности таким же жадным и бесчестным, как намекал в своем письме слуга Гарри.

Одной ночи Адаму вполне хватило бы, чтобы поставить этого человека на место — он все еще собирался выяснить, как мистер Смит ведет дела. Трактирщик, требующий плату прежде, чем позволить больному человеку послать за врачом, был совсем не тем дельцом, которого Адам хотел бы видеть в окрестностях.

Тем не менее, не мистер Смит и его сомнительные дела были причиной спешки Адама. И даже не забота о здоровье Гарри или растущие снежные заносы. Причиной была Персефона и эти нелепые волки. Не то чтобы он верил, будто они сожрут его на обратном пути, как она столь «утешительно» предсказала. Но всю дорогу до трактира и обратно он невольно думал о том, как сильно она боится стаи — боится самого их воя — и как, по какой-то необъяснимой причине, ей становится спокойнее, когда он рядом.

Адам покачал головой, поражаясь собственным несвойственным поступкам. Ее страх был иррациональным, совершенно бессмысленным. Ему следовало еще в первую ночь отправить ее обратно в свои покои и заставить встретиться с этим страхом лицом к лицу. Человек не может идти по жизни, боясь вещей, которые не представляют угрозы. В долгосрочной перспективе так было бы лучше для нее же самой.

«Если она войдет снова...» — взгляд Адама опять метнулся к закрытой двери, — он просто скажет ей об этом. Он отправит ее обратно за дверь с напутствием проявить хоть немного твердости духа.

Адам услышал скрип открываемой двери. Он мгновенно зажмурился. Почему, во имя всего святого, он нервничает?

— Адам?

Он напомнил себе о своем намерении отослать ее. Адам не проронил ни слова. Тихие шаги Персефоны послышались в тишине комнаты.

«Что я делаю?» — спрашивал он себя. Он принял решение, выбрал путь. Но не следовал ему. Он никогда не менял своего мнения, придя к какому-либо заключению. Постель прогнулась, и Адам понял, что Персефона снова забралась к нему. Так она поступала последние две ночи. Если бы он открыл глаза, то, несомненно, увидел бы ее, закутанную в одеяло и свернувшуюся калачиком на боку.

Волк завыл где-то в далеком лесу. Персефона вздохнула, в этом звуке слышалось мгновенное, узнаваемое облегчение.

— О, Адам, — прошептала она, и Адам почему-то понял, что она обращается вовсе не к нему, — ты женился на трусихе.

Адаму хотелось сказать ей, что она вовсе не трусиха, какой себя называет. Он видел, как она оседлала Атласа, не имея никакого опыта верховой езды. Она прожила с ним несколько недель и ни разу не превратилась в дрожащий комок нервов. Это было редким достижением.

Она боялась волков, что не имело особого смысла. Но Персефона нашла способ совладать со своим страхом. Это свидетельствовало о незаурядном уме — черте характера, которую Адам ценил превыше всего. Персефона была не совсем тем, что он искал в жене, но у нее были свои достоинства.

Не прошло и пяти минут, как он понял, что она уснула. Странно, что ее присутствие в его комнате, казалось, расслабляло ее саму, тогда как его оно только напрягало. Возможно, дело было в том, что она спала беспокойно: часто ворочалась, издавая тихие звуки через равные промежутки времени.

— По крайней мере, — почти беззвучно прошептал Адам, — она не храпит.

Ничего не оставалось, кроме как попытаться уснуть. Адам открыл глаза и повернул голову к Персефоне. Она была не более чем холмиком из одеял. Персефона, как обычно, спала на боку, спиной к нему. Адам видел лишь ее волосы — коричневые, слишком темные для блондинки. Его волосы были черными. Ему показалось, что это вполне удачное сочетание.

Адам покачал головой, шумно выдохнув от досады. Какого дьявола он анализирует цвет их волос? Он определенно сходит с ума!

Он перевернулся на спину и уставился в балдахин над кроватью. Плотно закрыв веки, он приказал себе уснуть. И, как любой человек, когда-либо получавший приказ от герцога Килдера, он повиновался. Он не ожидал, что сон придет так легко, и никогда не предсказал бы того, что последовало за ним. У Адама никогда не было кошмаров.

Налетел туман, густой и пронизывающий — из тех морозных туманов, что впиваются в каждый дюйм обнаженной кожи. Адам ехал верхом на Зевсе, копыта коня хрустели по обледеневшему слою вчерашнего снега. Где-то в пелене тумана эхом отозвался вой. Адам слышал звуки перемещающейся стаи. Снег наверняка загнал их добычу под землю, и голодная стая становилась всё агрессивнее. В последнее время их вой слышался всё ближе к замку.

— Вперед, Зевс, — подгонял он необычайно пугливого жеребца. До Фалстоуна оставались мили. У него не было желания заплутать в лесу, когда спускается туман. Рычание отозвалось среди деревьев. К нему присоединились другие голоса. Затем лай.

«Стая на охоте», — пробормотал Адам. Эта мысль заставила его насторожиться, занервничать. Он был вооружен, разумеется... Адам всегда был вооружен. Долгий, леденящий душу вой стал сигналом для хора идентичных призывов. Где-то посреди этого многоголосья Адам услышал фырканье, которое узнал мгновенно — лошадиное. Вслед за ним раздался визг — так кричат агрессивные жеребцы, если их сводят вместе в загоне. Это был звук схватки.

Это ему не понравилось. Зевсу тоже. Конь упирался на каждом шагу, пока Адам пробивался к источнику всё более яростных звуков стаи и отчаянному ржанию лошади, которая, как он был уверен, оказалась в ловушке.

В лесу не должно было быть лошадей. Ближайшие конюшни находились в Фалстоуне, и грумы никогда не упускали животных из виду надолго. Часовня Фалстоуна находилась в нескольких милях дальше, но мистер Пойнтер держал свой скот надежно запертым в амбаре викария, когда тот не использовался.

Сердце Адама забилось чаще. Что-то было не так. Он погнал Зевса вперед. Вой сменился лаем и рычанием — звуками хищников, настигающих жертву. Звуки лошади становились всё более неровными, менее агрессивными и более испуганными.