— На этом всё, — отрезал он. В тишине сада раздался отчетливый звук его удаляющихся шагов.

Какая ледяная учтивость! Любой из ее родных умолял бы ее вернуться в дом, нашел бы слова утешения или просто посидел рядом в сочувственном молчании. Персефона отвернулась от пальто — единственного жеста заботы, на который сподобился Адам: просто швырнул одежду на скамью.

— Я хочу домой, — в муке прошептала она самой себе.

***

Адам наблюдал, как Персефона продолжает сидеть на холодной земле, отвернувшись от принесенного им пальто, словно и не собираясь его надевать.

— На скамье от него мало толку, — пробормотал он под нос.

Он стоял не более чем в двадцати шагах, достаточно близко, чтобы видеть, как она дрожит. Он принес ей вещь. Чего еще она ждет? Он не понимал, почему она сбежала — именно сбежала — из столовой. Адам видел, что она расстроена. И вот она снова в саду, где вечно прячется, когда плачет, сидит на земле в ночи без верхней одежды. Он сделал усилие. А она даже не удосужилась надеть это проклятое пальто!

«Что тебе еще нужно?» — злился Адам. Впрочем, он знал. Он слышал ее слова мгновением ранее. Она хотела домой. Без сомнения, чтобы горевать вместе со своей семьей. Адам на миг задумался: стала бы его мать так убиваться по нему, если бы он безвременно скончался? Они никогда не были близки, так что сказать было трудно. Эта мысль кольнула его неприятным откровением. Стал бы хоть кто-то плакать по нему так, как Персефона плачет по брату?

«Хьюитт точно не станет», — хмыкнул он. Весь род Хьюиттов возликовал бы, порази Адама молния. Гарри, возможно, скучал бы по нему время от времени. Персефона — точно нет. Разве что когда волки Фалстоуна затянут свою песнь, она вспомнит о нем.

Адам снова посмотрел на жену. Она не двигалась. И по-прежнему была без пальто.

— Глупая женщина, — проворчал он, но ноги уже сами несли его обратно к ней.

Ее рыдания немного стихли. Адам почувствовал необъяснимое облегчение, услышав, что ее дыхание выравнивается.

«Лишь потому, что я не выношу женских слез», — убеждал он себя.

— Ты заработаешь воспаление легких, — произнес он, неловко возвышаясь над ней. — И тогда весь Лондон обвинит меня в том, что я тебя отравил.

Сдавленный смешок нарушил тишину. Адам не помнил, чтобы кто-то, кроме Гарри, смеялся над его словами. Но Гарри смеялся над всем подряд, Персефона же казалась более разборчивой.

Внезапно в нем вспыхнуло импульсивное желание: завернуть ее в это несчастное пальто, отнести в замок и усадить перед самым жарким камином, чтобы она оттаяла. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль, но она не уходила.

Решившись на компромисс, Адам поднял пальто со скамьи — оно выглядело поношенным, явно наследие ее бедных времен.

— В доме будет теплее, — сказал он. Он понимал, что то, что у порядочного мужа прозвучало бы как нежное приглашение, из его уст вышло приказом.

Но она, казалось, была готова подчиниться. Персефона шевельнулась, отстраняясь от скамьи, но так и не подняла на него глаз.

— Теперь, когда Хьюитт и Гарри уехали, в замке будет тихо, — он смягчил тон так, как не делал уже давно. — Ты сможешь найти... укромное место и... заняться тем... чем ты обычно занимаешься после слез.

— Обычно я сплю, — тихо ответила Персефона. — А просыпаюсь с головной болью.

— Звучит ужасно.

Она кивнула и медленно поднялась. Адам подал ей пальто, и она просто набросила его на плечи.

— Зачем же тогда плакать? — это казалось ему верхом безрассудства, если заранее знаешь печальный итог.

— Как правило, я не могу с собой совладать, — Персефона вытерла щеку ладонью.

Значит, она так и не научилась сдерживать свои чувства.

— Идем же.

Адаму становилось всё более неловко: в тусклом свете луны и огней замка было видно, как по ее лицу всё еще катятся слезы. Он пошел впереди, слушая ее шаги за спиной. Он понимал, что, вероятно, должен что-то сказать, но в голову не приходило ни единой мысли, достойной того, чтобы быть облеченной в слова. Пустые заверения в героизме ее брата не утешат боль. Сказать, что он понимает ее чувства — значит нагло солгать. Заявлять о нежной привязанности или заботе тоже ложь не меньшая. Адам никого не любил. Так же, как никто не любил его.

Маленькая сестренка Персефоны — кажется, ее звали Артемида — перед отъездом в Шропшир спросила, кто будет заботиться о ее сестре.

Адам услышал за спиной прерывистый вздох и перед его мысленным взором предстало лицо той девочки, так похожее на лицо Персефоны: губы сжаты, на лбу тревожная складка.

Похоже, за Персефоной действительно некому было присматривать.

16.

Персефона, попивая утренний чай, подумала, что это великое благо — привычка Адама спать столь беспробудно. Волки прошлой ночью не слишком докучали своим воем, но ей самой было не по себе. Как она и предчувствовала, стоило ей удалиться к себе, как голову сдавило тисками боли. Слезы в конце концов иссякли, но в сердце поселилась тягостная тоска, которая, казалось, не оставит ее вовек.

Медленно и бесшумно она подошла к двери, соединявшей их спальни, в точности как и позапрошлой ночью. И вновь Адам не отозвался, когда она шепотом позвала его по имени — она пыталась несколько раз. Уверившись, что он спит, Персефона повторила свой ночной маневр. Плотно закутавшись от холода, она забралась к нему в постель, стараясь не потревожить его покой.

Странно: близость этого человека позволяла ей уснуть почти мгновенно. Раньше она всегда делила комнату с Афиной — возможно, ей просто необходимо было умиротворяющее присутствие другого живого существа рядом. И все же, несмотря на мимолетное утешение, ее не покидал вполне реальный страх: если Адам обнаружит ее здесь, он вряд ли сочтет подобное вторжение желанным.

— Ты пропустила утренний урок верховой езды, — внезапно раздался голос Адама в дверях столовой.

Персефона вскинула голову в секундном испуге.

«Он не мог знать, о чем я только что думала», — мысленно убеждала она себя. Кое-как осознав смысл его слов, она заставила себя ответить:

— Боюсь, я проспала.

Она ведь вернулась к себе на цыпочках с первыми лучами солнца, твердо решив уйти до того, как Адам осознает ее присутствие.

— И как твоя голова этим утром? — Адам все еще стоял в дверях, его взгляд был слегка отведен в сторону, он смотрел в окна за ее спиной.

— Моя голова?

— Вчера вечером ты обмолвилась, что после слез у тебя всегда начинается мигрень.

Он запомнил это?

— Немного ноет, — призналась она, удивленная, но приятно.

— В Сифтоне есть лекарь, — проговорил Адам. — Я мог бы послать конюха за целебными порошками.

Пораженная столь неожиданным предложением, Персефона лишь качнула головой, не в силах вымолвить ни слова.

Адам помедлил еще мгновение, словно не решаясь на следующий шаг.

Видела ли она его когда-нибудь столь неуверенным? Ответ всплыл в памяти: тот день в саду, когда они сидели на скамье и он преподнес ей амазонку. Он выглядел непривычно робким, словно его покинуло хладнокровие, уступив место странному замешательству. Совсем как сейчас.

— Ты часто пользуешься услугами этого лекаря? — спросила Персефона первый пришедший в голову вопрос, надеясь, что Адам войдет в комнату и, возможно, присядет

рядом. Она все еще не могла привыкнуть к трапезам в одиночестве. И, стоило признать, этот человек ее интриговал. Накануне в саду он был властным и подчеркнуто сухим, но в это мгновение он казался почти… человечным.

— Я редко болею, — заявил он с такой гордостью, будто отменное здоровье было его личным величайшим достижением. — Но его приглашают, если нездоровится кому-то из слуг.

— Значит, Сифтон неподалеку?

Адам все еще медлил на пороге, избегая смотреть на нее.

— Почти час езды, — ответил он. — Деревня Килдер ближе, но там нет ни лекарей, ни врачей.

— А где живет ближайший врач?

Адам все так же стоял в стороне, не поднимая глаз.