Но в памяти против воли всплывал образ Персефоны, нежно проводившей пальцами по ткани новой амазонки. Он знал, что шерсть была исключительного качества — он приметил её во время последней поездки в Йорк. Собственно, именно поэтому он и велел сшить наряд из того самого отреза.

«Человеку должно быть удобно во время езды», — твердо сказал себе Адам. Его выбор не имел ничего общего с тем фактом, что он почти инстинктивно предугадал: она будет в восторге от мягкости ткани. Он никогда не предавался подобной сентиментальности.

Вой прорезал ночную тишину. Адам взглянул на лес — пристанище последней в Англии стаи волков. Если быть до конца точным, стая в лесах Фалстоуна не была волчьей в прямом понимании этого слова. За столетия, прошедшие с тех пор, как был посажен лес, волки смешались с бродячими псами. Но получившиеся помеси выглядели и вели себя как волки, поэтому название прижилось. К тому же, если кому в Англии и полагалось иметь собственную волчью стаю, так это герцогу Килдеру. Поэтому он никогда не поправлял местных жителей. Раз он хотел волков, значит, это были волки.

Снова раздался вой. Зимними ночами стая была слышнее, чем в любое другое время года. Нехватка пищи заставляла их охотиться чаще. Запертые в небольшом лесном массиве, они были ограничены в пропитании. Зима всегда уносила жизни многих членов стаи.

Не считая ветра, который не утихал с ноября до самой весны, и случайных голосов зверей, зимы в Фалстоуне были тихими. В остальном, как Адам заметил давным-давно, ночи здесь были абсолютно безмолвными.

«Интересно, что подумает об этом Персефона?» — едва эта мысль оформилась в слова, Адам плотно сжал губы. Неужели он окончательно лишился рассудка? С каких это пор его стало волновать, что другие думают о его доме?

Он резко развернулся и с силой захлопнул двери. Он не собирается превращаться в сентиментального дурака. Ему плевать, что о нем думают. О нем или о его доме. Ничьи слова не задевали его — по крайней мере, не задевали уже много лет. И это, сказал он себе, входя в спальню, не изменится.

Вот только он никак не мог выкинуть из головы, как Персефона гладила эту шерсть. Она действительно оценила её, заметила её мягкость.

Адам швырнул сюртук на стул, следом полетел жилет. Персефона казалась искренней, когда благодарила его. Не то чтобы ему была нужна её благодарность. Благодарность может быть такой же болезненной, как жалость. Откуда взялась эта нелепая мысль?

Где-то в лесу Фалстоуна еще один волк завыл на луну.

— Вот именно, — хмыкнул Адам и повалился на кровать. Он отпустил камердинера — в последнее время он делал это всё чаще. Более десяти лет он не менял своих привычек. А теперь он покупает жене одежду по прихоти, обрывает конную прогулку, чтобы тайком посмотреть на её урок верховой езды, и лежит без сна, даже не переодевшись в ночную рубашку, слушая, как волки нарушают тишину ночи.

— Я схожу с ума. — Мысль не из приятных.

Адам закрыл глаза и сделал глубокий, успокаивающий вдох. Он редко нуждался в том, чтобы успокаивать себя. Адам гордился тем, что никогда не теряет самообладания. Немногие бы в это поверили — большинство считало, что он в любую секунду готов взорваться от ярости. Но на самом деле он всегда владел своими эмоциями.

Раздражение грозило захлестнуть его: раздражение на самого себя, на этот притворный брак, который он сам же и затеял, на собственную глупость, позволившую чужому мнению возобладать над его собственным в таком важном деле, как выбор жены.

Его отец никогда бы не совершил ничего столь безрассудного. Старый Герцог, как до сих пор называли отца Адама слуги Фалстоуна, был решительным, сильным и непреклонным, он никогда не колебался и не пасовал перед чужим неодобрением.

Герцоги, как Адам усвоил с ранних лет, должны быть властными и сильными. Им не нужно заботиться о том, чтобы их любили. Они не прячутся от мира, как бы им того ни хотелось. Герцоги знают свои обязанности и исполняют долг до последней буквы. Они внушают почтение. И никогда не бывают слабыми.

Так почему же за последнюю неделю Адам, видя неприкрытую боль Персефоны из-за потери брата, ловил себя на желании узнать: что сказать, что сделать, когда в её глазах дрожат слезы или когда она внезапно уходит в себя?

«Слезы — это слабость».

Ему повторяли это многократно. Слабость и беззащитность. Герцоги не бывают ни теми, ни другими. Герцогини, полагал он, тоже. Адам никогда не видел, чтобы его мать плакала. Она смотрела на него с жалостью, но никогда не проливала слез. Он ожидал, что Персефона будет такой же. Теперь же он не знал, как себя вести.

Дверь со скрипом приоткрылась. Неужели Хьюитт пришел убить его во сне? Эта мысль вызвала у Адама усмешку. Этот человек и вправду идиот. Очевидно, он не в курсе, что Адам держит в комнате пистолет.

— Адам?

Нет. Это была Персефона. Какого черта она делает в его спальне? Адам замер, не открывая глаз и не подавая виду, что проснулся. Может быть, она уйдет.

Снаружи эхом отозвался вой. Следом послышалось, как Персефона судорожно вздохнула.

— Адам? — снова позвала она.

Он не ответил. Второй вой заполнил тишину. Адам услышал её шаги — мягкие и тихие. Он приоткрыл один глаз. Она уходит? Нет. Она просто подошла к окну, отодвинула тяжелую бархатную штору и выглянула наружу.

Что она там ищет? Третий волчий призыв ответил на невысказанный вопрос Адама. Персефона мгновенно отпустила штору и снова тяжело вздохнула.

— Ну почему они не замолкают? — прошептала она самой себе. Голос её звучал по-настоящему встревоженно.

Она боится волков? Это было едва ли разумно. Стая была в лесу, а она за стенами замка. Какой вред они могли ей причинить?

— Всё хорошо, — услышал он шепот Персефоны. Адам сдержал улыбку, готовую расплыться по лицу. Приходилось признать: в ней есть стержень.

— Они далеко, — продолжала она вполголоса, медленно возвращаясь к двери, соединяющей его спальню с её комнатой. Закутанная в толстое одеяло, с босыми ногами, выглядывающими из-под края, она больше походила на маленькую девочку, чем на герцогиню. — Они никак не могут...

Снова вой. Из-под одеяла вырвался звук, похожий на всхлип, и прежде, чем Адам успел осознать, что происходит, Персефона забралась на противоположную сторону его кровати, свернувшись в клубок под своим одеялом.

Еще один его плохо продуманный план обернулся против него самого. Если бы он просто ответил ей, когда она вошла, и отправил обратно в комнату, прочитав нотацию, он не оказался бы в таком затруднительном положении. Она была в его комнате, в его святилище, куда никто никогда не заходил. И вела себя как трусиха.

«Она ведь пыталась взять себя в руки», — напомнил он себе, но тут же отмахнулся от этого оправдания.

— Прости меня, Адам, — внезапно прошептала она. На мгновение он испугался, что она поняла — он лишь притворяется спящим. Быть пойманным на притворстве перед собственной женой было унизительно, а к этому чувству он не привык. Но она продолжала, к облегчению Адама. Похоже, она верила, что извиняется перед спящим мужем. — Я пытаюсь быть храброй.

Храбрости ей, судя по всему, так и не прибавилось. Персефона оставалась в своем коконе на его кровати всю ночь. Адам знал, что она не уходила и сам он почти не сомкнул глаз. Он не привык к звуку чужого дыхания в своей комнате, не говоря уже о тех тихих звуках, что она издавала во сне, и о том, что она ворочалась несколько раз за час.

Незадолго до рассвета Персефона проснулась. Адам тоже, и он наблюдал — всё еще притворяясь спящим, — как она медленно и тихо вышла из комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. Казалось, она не хотела, чтобы он знал о её присутствии.

Волки, заметил он, замолкли. Адам гадал, осталась бы Персефона, если бы они продолжали выть. Кого она боялась больше — зверей или его самого? Он привык внушать страх, но, по необъяснимой причине, он почти надеялся, что волки пугали её сильнее.

***

— Разумеется, вы должны позаботиться о матери, — сказала Персефона Хьюитту днем, когда в один из экипажей Килдеров грузили горы его дорожных сундуков. Кроме легкой неловкости при первой встрече с Адамом утром, Персефона ничем не выдала, что прошлой ночью случилось нечто необычное. Значит, она не собирается признаваться в своем страхе или в своем неожиданном решении проблемы? Адам не знал, как к этому относиться.