— Что еще? — огрызнулся Адам.

— Мистер Джоунс внизу. Он утверждает, что получил от вас письмо о восстановлении в должности, и желает выразить свою самую искреннюю признательность. — Бартон передал послание, не изменившись в лице.

— Передай мистеру Джоунсу: если он желает выразить признательность, пусть сделает это, убравшись отсюда подобру-поздорову.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Бартон отвесил чинный поклон и удалился, без сомнения, собираясь передать ответ Адама слово в слово.

Джоунс уберется восвояси, точно напуганный кролик. Эта мысль доставила Адаму хоть какое-то удовлетворение. Он проводил Бартона взглядом, думая о сцене, свидетелем которой он не станет. Однако его внимание быстро вернулось к действительности: он понял, что Персефона всё еще стоит рядом, не сводя глаз с его лица.

Он не потерпит, чтобы на него глазели в собственном доме.

— Разве у тебя нет каких-нибудь домашних дел? — Он снова повернулся к ней спиной, направляясь к кабинету.

— О, их предостаточно, — услышал он ответ Персефоны, в котором сквозила покорность судьбе. — Мне следовало заняться ими раньше. Полагаю, это еще один мой очевидный изъян.

Хотя он сомневался, что она хотела уколоть его, слова всё равно задели. Он не собирался внушать ей, что изъян — в ней самой, имел в виду лишь их нелепый брак.

Раздались шаги Персефоны, приглушенные длинным ковром на каменном полу. Адам повернул голову и посмотрел ей вслед. Она шла с высоко поднятой головой, спина её была идеально прямой. Но, наблюдая за её уходом, Адам заметил, как Персефона обхватила себя руками за талию, и понял, что этот жест — попытка утешить саму себя.

Он не хотел причинять ей боль. Это осознание поразило его. Даже не сам факт того, что он обидел её ненароком, а сама мысль, что у него не было намерения причинить ей страдание.

— Когда, — спросил он себя в тишине, — в последний раз ты встречал человека, на которого тебе не хотелось бы немедленно наброситься?

В какой момент он стал таким слабым и уязвимым?

«Чувствам нет места в моей жизни. Никакого места. И это, —напомнил он себе, — никогда не должно измениться».

9.

«Дорогая Персефона! Мы дома всего два дня, а я уже почти умираю от скуки! Афина всё время читает модные журналы и репетирует контрдансы[4], которые у неё совершенно не получаются. Не думаю, что с такой манерой танцевать она найдет себе мужа. Ни один джентльмен не захочет жениться на той, кто скачет как корова.

[4] Контрданс (от англ. country dance — деревенский танец) — это общее название для огромной группы популярных европейских танцев, которые изначально зародились в Англии как народные, но в XVII–XIX веках покорили королевские дворы и бальные залы по всей Европе.

Папа нанял гувернантку, но она приедет только через неделю. Так что я ношусь повсюду, точно язычница (так говорит миссис Рассел), и терроризирую всю округу. Это чудесно. Жаль, что тебя нет рядом, мы бы могли проказничать вместе.

Когда мне можно будет исследовать твои башни? Ты ведь обещала. Обязаны ли герцогини держать обещания? Я часто об этом думаю.

Дафна говорит, что свой день рождения я встречу в Лондоне. Думаю, это будет весело, хотя пока не уверена. Я тебя приглашу. Если герцог захочет поехать, он тоже может, хотя он ни разу со мной не заговорил, пока я была в его замке.

Пожалуйста, напиши мне. И не забудь положить гинею под печать. Твоя сестра, Артемида».

Персефона улыбнулась — кажется, впервые с тех пор, как прибыла в Нортумберленд. Бедная Артемида: ей приходилось терпеть восторги, в которые, как легко могла представить Персефона, впадала Афина в свои романтичные восемнадцать лет при мысли о предстоящем лондонском сезоне. Афина всегда была в семье главной мечтательницей. Дафна была скромной и практичной, даже в свои одиннадцать. А за Артемидой, хоть ей было всего восемь, уже закрепилась слава любительницы драм.

— Ты сегодня в добром расположении духа.

Персефона подняла глаза на Гарри Уиндовера, который, по-видимому, вошел в гостиную, пока она читала.

— Я читала письмо от младшей сестры, мистер... — неодобрительный взгляд заставил её поправить саму себя прежде, чем фраза сорвалась с губ. — Гарри, — с улыбкой исправилась она.

— Стало быть, она пишет с добрыми вестями?

— Вообще-то, её письмо полно катастроф, — Персефона улыбнулась. — Для Артемиды — так зовут мою сестру — любая мелочь становится катастрофой. Мне было приятно вспомнить об этом.

— Ты скучаешь по семье, — сказал он это так буднично, будто в её чувствах не могло быть сомнений.

— А ты Гарри? — Персефона осторожно сложила письмо. — Скучаешь ли ты по своим близким, оставаясь здесь так долго?

— Я отношусь к Адаму как к брату, — ответил Гарри, — так что пребывание здесь для меня всё равно что жизнь в кругу семьи.

Персефона внимательно посмотрела на джентльмена, стоявшего у камина и гревшего протянутые ладони.

— Как вышло, что вы стали такими близкими друзьями?

В иное время Персефона испугалась бы собственной дерзости, но она была слишком озадачена человеком, за которого вышла замуж, чтобы сдержать вопрос.

— Тебе трудно в это поверить, потому что мы такие разные?

— И он столь враждебен к тебе.

Персефона села на софу напротив огня, чувствуя, как брови её хмурятся от замешательства.

— Адам враждебен ко всем, — Гарри пожал плечами. — Таков уж его нрав.

— Неужели он никогда не проявляет нежных чувств? — Персефона чувствовала, как сердце её падает всё ниже с каждым словом. Она лелеяла надежду, что Адам станет мягче при более близком знакомстве — что, возможно, он просто остерегается незнакомцев. Странная черта характера, признавала она, для того, кто выбрал в невесты незнакомку.

— Нежные чувства? — Гарри носком сапога подтолкнул полено глубже в огонь. — Я бы сказал, последние лет двадцать — ни разу.

— А до того? До этих двадцати лет?

— Я встретил Адама в Харроу двадцать лет назад. Понятия не имею, каким он был прежде.

— И всё же ты завязал дружбу с кем-то, кто был... был... — Как облечь это в слова? Наконец она решилась: — Враждебен?

Гарри улыбнулся. Но то была иная улыбка, не из тех, что он обычно расточал. Она была сентиментальной, нежной, в ней не было ни смеха, ни шутки.

— Адам спас мою шкуру, — произнес Гарри. — В первый год в Харроу. Я был тем еще недомерком, и другие мальчишки решили, что это веский повод для издевательств. Адам быстро их образумил.

— К Адаму они не были жестоки? — Персефона знала, какими порой бывают дети.

— Они его боялись, — ответил Гарри. — Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

— Но ведь ему было всего семь или восемь лет, — Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

— Семь, — подтвердил Гарри. — Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

— Первогодок?

— Так у нас называли первоклассников, — пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. — Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

— Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... — Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

— Всё было не совсем так, — Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. — Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью — из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

— Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

— Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, — сказал Гарри. — А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.