— Мама, ты им ответила, в каком из озер уместно правильно утопиться всем их работничкам, начиная с главной рыбы? — выпалила я на одном дыхании. — Озеро Хоухай, скажем? Или в парке Бэйхай есть отличный водоем. Да хоть бы и Озеро Лотосов, если их алчные душеньки жаждут чего-то нежного и возвышенного.

В красивые места их посылала, если что. Особенно последнее в сезон цветения. Он в июле.

Мне, повторюсь, чувство прекрасного не чуждо.

Эти людишки сбили ворону с полета творческой мысли. Самоликвидироваться в водных глубинах — меньшее, чего мне хотелось им пожелать.

Ладно. Я не всерьез. Впрочем…

— Милая, я сказала, что их просьба весьма неожиданная, — улыбнулась моя воспитанная мать. — На неё невозможно однозначно сходу дать ответ.

— М-м, ты решила потомить их ожиданием? — оценила ворона садистский ход мысли матушки. — Рыбка в маринаде будет. Маринад, соль… О, можно ещё в озеро Цзечи их послать. Как раз и промаринуются в соли в Юнчэне, как надо. Но там мелко… Зато красиво. Пусть с вертолетов прыгают, причем без парашютов. Это будет красивый, бессмысленный, но полностью оправданный финал для рыбной саги.

Самое то: место с историей в четыре тысячи лет. Лускую соль там добывают. Озеро соленое, потому нередко называемое «Китайское мертвое море».

Для «акварельных» вод ещё не сезон. Это когда микроводоросли цветут и окрашивают воды в разные цвета. Как акварельная палитра вечно юного бога-художника.

Воистину: стоит подумать, что уже так много всего в Китае увидено, понято и стало привычным, и вряд ли уже что-то сможет удивить… Так новая воронья родина подкидывает ещё уголок, осколок мозаики под названием Поднебесная.

Как бы спрашивает беззвучно: а как тебе такое?

А, ворона?

И нечего вороне ответить. Только клювом молча: щелк-щелк. Ведь отпавшую нижнюю челюсть (полуклювие) к верхней прижимать приходится в ручном режиме.

Мы там, в палитре этой акварельной, как начнется новый сезон водорослевого красочного буйства, как раз хотим обновление рекламы для «Яркой жизни» снять.

Они в полном восторге от роста продаж всех моделей курточек, что хоть раз засветились на Мэй-Мэй. И не только в рекламе, но и просто на случайном кадре, сделанном в аэропорту Гонконга каким-то туристом с материка.

И бюджет на этот год на работу со мной у них внушительный утвержден.

Пока недостаточно жарко, и в местной версии Мертвого моря водичка серебряная. Эффект от высокого содержания соли. Тоже красиво. И храм там древний, ещё при династии Тан построенный, великолепен.

Могут помолиться богу соляного озера за рыбень свою распрекрасную.

Правда, в соленой воде Юнчэна рыбы не живут… Но это уже другой вопрос.

— Милая, — улыбнулась Мэйхуа. — Забудь. Я вижу, что ты очень занята. Не отвлекайся.

Что навело её на эту мысль?

Я потянулась, чтобы помассировать виски — немного помогает сосредоточиться.

— Упс, — пальцы наткнулись на ручку, воткнутую в основание хвоста.

Ноутбук в сервисе, обещали его уже завтра вернуть. Записи от руки.

Действительно: когда ворона начнет сходить с ума, она никому об этом не расскажет. Но будут знаки.

Вернемся к идеям, как небанально (или банально, но офигительно красиво) обыграть свободу в клипе. Эта монголоидная с жабрами весь прогресс…

Стоп.

Монголия. Внутренняя. Степь. Бескрайняя зеленая, укрытая нежными цветами, как ковром, степь. Под невообразимой синевой неба: как сапфиры расплавили, выплавив чашу, а затем подвесили сапфировый кубок над миром.

Степная синева небес — это и есть свобода. И ветер, играющий с гривами лошадей. Непременно белых! Да по серебряному лугу, чтобы стебли полыни колыхались серебряным морем.

Серебристые соленые озера мы встречали. А море колышущегося травяного серебра?

И звезды. Когда глубокая синь вспыхнет закатным заревом, чтобы после наполнить кубок до краев черничным соком. И искрами звезд. Они — как капли слез радости на ресницах.

— Ручка? Где моя… — пальцы наконец вытянули ручку из волос. — Ага, попалась! Мгновение — стоять. Бояться! Я тебя ещё не оформила в иероглифах.

Я записала идею. «Широкими» мазками, потому как свобода — это не про узкие, четко очерченные рамки.

— Чешуей рыбки снулой вдохновенье блеснуло… — бормотала иронично.

Довольная собой по самые уши. В них звучала атмосферная, глубокая и переливчатая песня двух киборгов. О свободе.

А на следующий день на нас устроили засаду.

И мы в неё попались.

А кто бы не попался? Шу, тренированная защитница, растерялась не меньше, чем эта ворона.

Кажется, надо обрисовать всю картину.

С самого утра лил дождь. Небо затянуто хмарью. Ворота школы открыты, перед ними ожидают задержавшихся деток родители.

Вид сверху: мокрый асфальт, по воде барабанят капли, тут и там «кляксы» зонтов. В основном черных. Перед школой — пешеходная зона, чтобы избежать и намека на аварию с участием младшеклассников.

Ворона в день живописи почти всегда задерживается. Мастер Ван дает наставления, я внимаю.

К выходу этой вороны в царство падающей воды и черных пятен зонтов число ожидающих невелико. Но они есть: ведь у детей здесь хорошим тоном считается учиться больше, дольше, настойчивее.

При виде меня три зонта — три «шляпки» черных гвоздей, вколоченных в дождь — разом «оживают». «Выдергиваются» и начинают двигаться ко мне.

Двое: «водитель» Цуй и «воспитатель» Шу. Они напрягаются, замечая движение сбоку. Но укладывать людей лицом в мокрый асфальт всего лишь за один шаг в сторону охраняемого объекта — превышение обязанностей.

Тем более, что под зонтом худенькая, хрупкая, и охота добавить с «х»: хлюпенькая девица.

Её зонт, как был, раскрытым полотнищем — черной кляксой — падает в лужу. Брызги и жалобный лязг спиц.

Фигурка под ним — тоже в черном — рушится на колени. В дождевой поток, здесь же устроен незаметный уклон. Капли, что те осколки, взлетают от удара острых коленок. Как в замедленной съемке.

Передо мной. В пяти шагах — расстояние безопасное.

Прилюдно.

«Твою-то дивизию!» — мысленно матерюсь я.

Узнаю ведь — личная помощница рыбы мойвы.

— Сжальтесь, младшая госпожа!

Вздрагивают тут и там зонтики. Летят с них — набок, от движения — капли.

Засада удалась, ничего не скажешь.

Удар на добивание — низкий поклон. Это когда руки на землю, лбом о землю. Коутоу.

Крайняя степень почтения, подчеркивание разницы в иерархии и покорность — той, что распласталась по асфальту.

Мэй-Мэй — медийная личность. Пройду мимо — это расценят, как лютое высокомерие. Тут дорогая частная школа, «лишних» людей мало, но хотя бы одного длинного языка хватит, чтобы закатать мою карьеру под мокрый асфальт.

Дам знак телохранителям что-то с ней сделать — того хуже.

— Поднимись, пожалуйста, — решение дается быстро.

Подбегаю и выставляю личный зонт над её головой.

Не важно, зачем она устроила это шоу. Живой человек в мокрой насквозь одежде — к простуде. А меня те двое закроют зонтами.

— Я не встану, — яростно говорит — почти рычит — худышка. — Пока вы не пообещаете меня выслушать.

— Выслушаю, — вздыхаю. — Но это единственное обещание, которое ты от меня услышишь.

— Спасибо, спасибо, госпожа, — бормочет рыбья правая рука (плавник?), спешно поднимаясь.

— В машину, — командую я что ей, что сопровождению. — Довольно на сегодня шоу.

У меня «рабочий» минивэн. В нем чего только нет, он на разные случаи рассчитан. Находятся и полотенца.