По моей спине пробежала дрожь, ледяная, противная, как прикосновение могильного слизня. Я отпрянула, и Эрон рассмеялся.
— Тирк! — бросил он, не оборачиваясь. — Проводи дам в восточные покои.
Секретарь кивнул и жестом пригласил нас за собой. Я ухватилась за руку матери, вцепилась в нее, как утопающий в соломинку, но Амелия молчала. Всю дорогу по бесконечным коридорам и лестницам она молчала, и от этого молчания мне становилось только страшнее. Наши комнаты располагались на четвертом этаже восточной башни, вдали от суеты главного дворца. Две смежные спальни, соединенные общим балконом с видом на внутренний сад. Покои были роскошны: тяжелые бархатные портьеры цвета бычьей крови, золоченая мебель, огромные кровати под балдахинами, расшитыми серебряными лилиями, окна были забраны решетками.
Тирк, отвесив последний издевательский поклон, испарился, пообещав, что наши вещи скоро доставят. Как только дверь за ним закрылась, я схватила мать за плечи.
— Что он тебе сказал? Что здесь происходит? Зачем приехали Брендвудцы? Мама, я требую ответов!
Амелия высвободилась из моей хватки с ледяной грацией. Она подошла к окну и уставилась в темноту, словно там, за стеклом и решетками, могла разглядеть ответы.
— Ты не будешь требовать, Элира, — сказала она тихо.
Она помолчала, и в этой паузе я услышала, как где-то внизу лакеи вносят наши сундуки.
— Король Брендвуда прислал делегацию. С ними едет его наследник, принц Гарольд, и его мать, королева Лили. Их визит — это не дань вежливости, это сватовство.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Сватовство. Слово упало на меня, словно каменная плита склепа.
— Ты выйдешь за принца Гарольда, — продолжила мать, и каждое ее слово было обточенным алмазом, не оставляющим и царапины сомнения. — Таково решение Его Величества. И мое.
На мгновение мир замер. Я слышала, как стучит мое сердце, как воет ветер за решетками, как трещит свеча на столе. А потом тишина взорвалась.
— Нет, — прошептала я. — Нет! — уже криком.
— Да, — отрезала Амелия, поворачиваясь ко мне. — И ты примешь это.
— Приму? — я рассмеялась, и смех мой был горьким, как пепел. — Ты продаешь меня, мама! Продаешь, как скотину на рынке! А меня спросить не надо?! Может, я должна была узнать об этом не так? Может, я вообще имею право голоса?!
— У тебя нет права голоса, когда речь идет о судьбе королевства, — слова матери хлестали, как плеть. — Наступают тяжелые времена, Элира. Тьма сгущается у наших границ. Аргариону нужны сильные союзники. Брендвуд это ключ к северу, а ты прямой потомок династии. У Эрона нет детей и, боюсь, уже не будет.
— Вот именно! — выкрикнула я. — У него нет детей, потому что он развратная тварь, которая таскает в свою постель все, что движется, и которая…
— Молчи! — Амелия повысила голос. — Ты говоришь о своем короле. Ты будешь молчать, ты будешь улыбаться, и ты сделаешь то, что должно. Ради себя, ради меня, ради всего нашего рода. Если бы твой отец был жив…
— Не смей, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Не смей говорить об отце! Если бы он был жив, он бы не допустил этого! Он бы не отдал меня, как товар!
— Твой отец был воином, — тихо произнесла мать, и в ее глазах на мгновение мелькнула такая глубокая, застарелая боль, что я чуть не поперхнулась. — И он знал, что такое долг. Он пожертвовал всем, как и я. Теперь твоя очередь.
Я отшатнулась. Слезы жгли глаза, застилали взор, превращая мать в размытое пятно. Почему? Почему это происходит со мной? Чем я заслужила этот ад? Я мечтала не о коронах и не о принцах. Я мечтала о море и о свободе, а меня запихивают в очередную золотую клетку, как диковинную птицу. Ублюдок Эрон! Старый развратник! Если бы отец был жив, он бы вырвал ему глотку за одну такую мысль!
— Этому не бывать, — выдохнула я и, прежде чем мать успела меня остановить, рванула к двери.
Я бежала по коридорам, не разбирая дороги, слезы текли по щекам, горячие, злые, они душили меня, застилали глаза, и факелы на стенах сливались в одно огненное пятно. Слуги шарахались в стороны, стража провожала меня удивленными взглядами, но никто не смел остановить, видимо, вид у меня был безумный. Как они посмели? Как они посмели решать мою судьбу, даже не спросив? Династия? Государство? Долг? Плевать! Плевать мне на их династию, на их интриги, на их гниющие троны! Я не пешка в их грязной игре! Я не буду безмолвной куклой, которую можно нарядить в свадебное платье и отправить в чужую постель! Я выскочила в главный вестибюль первого этажа и замерла как вкопанная. Потому что там, в окружении почетного караула, стояли те, кого я меньше всего хотела видеть.
Королева Лили, властительница Брендвуда. Она была высока и худа, как зимняя сосна, и длинные светлые волосы струились по ее спине почти до колен. Они были столь безупречны, что казались жидким серебром. Лицо надменное, с острыми скулами и ледяными голубыми глазами, в которых застыло вечное презрение ко всему, что ниже ее статуса. Она носила платье цвета мха, расшитое живыми изумрудами, и серебряную диадему, напоминавшую переплетенные ветви. Рядом с ней стоял Принц Гарольд, мой, как выяснилось, жених. На вид ему было около двадцати. Он был строен и подтянут, не худ, и двигался с ленивой грацией, свойственной тем, кто никогда ни в чем не нуждался. Каштановые волосы, гладко зачесанные на бок, блестели от масла, красивое, тонкое лицо с правильными чертами и небольшим ртом. Одет он был в дублет из темно-зеленого бархата с серебряными пуговицами. Его глаза, светло-серые, прозрачные, как утренний туман, и такие же пустые, они скользили по залу, ни на чем не задерживаясь, словно все вокруг было недостойно его внимания. И тут же, рядом с ними, стоял король Эрон. При виде меня его лицо на мгновение исказилось, но он тут же растянул губы в радушной улыбке, и только желваки на скулах выдавали его недовольство. Он явно не рассчитывал меня здесь увидеть.
— А вот и она! — провозгласил он громко, и голос его разнесся под сводами вестибюля. — Моя дрожащая племянница, принцесса Элира! Подойди же, дорогая. Познакомься с нашими гостями.
Я стояла, словно вкопанная, ноги приросли к черным плитам пола, слезы еще не высохли на щеках, волосы растрепаны, глаза горят. Я, должно быть, выглядела как сумасшедшая. Эрон в три широких шага преодолел расстояние, между нами. Его улыбка не дрогнула, но, когда он схватил меня под локоть, я почувствовала железную, стальную хватку, от которой захрустели кости. Он притянул меня к себе, почти волоча к гостям, и наклонился к уху, щекоча дыханием шею:
— Только попробуй устроить сцену, и ты пожалеешь, что родилась на свет, — прошептал он с почти интимной нежностью.
— Ваше Величество, королева Лили, — Эрон вытолкнул меня вперед, как куклу, продолжая сиять улыбкой. — Позвольте представить: Элира из рода Аргарионов, дочь моей любимой сестры.
Королева Лили смерила меня взглядом, которым обычно оглядывают неудачную покупку на рынке. Ее тонкие брови поползли вверх, губы поджались. Она заметила мои заплаканные глаза, растрепанные волосы, горящие щеки, и мой желтый, звериный глаз, конечно.
— Что с принцессой не так? — поинтересовалась она ледяным тоном, не обращаясь ко мне напрямую. — Неужели она не рада предстоящему событию?
Эрон расхохотался. Легко, непринужденно, словно мы обсуждали не мою жизнь, а забавный пустяк.
— Что вы, Ваше Величество! Конечно, рада. Она просто юна, неопытна и слишком долго жила в провинции, вдали от короны. Волнение, знаете ли. — Он пихнул меня локтем в спину, и я, выходя из ступора, выдавила из себя некое подобие кивка.
— Я… счастлива, — прохрипела я, кривя лицо. Это была, вероятно, самая жалкая улыбка во всем Аверлоне.
Принц Гарольд, до того рассматривавший потолок, наконец соизволил обратить на меня внимание. Он шагнул вперед, лениво оглядел меня с ног до головы, и в его светло-серых глазах промелькнуло что-то похожее на скучающее одобрение. Он взял мою безвольно висящую руку и прижался к ней губами. Губы были сухими и холодными.
