Мой рюкзак не приезжал.

Лента крутилась. Пассажиры нашего рейса с весёлыми, оживлёнными лицами ставили свой багаж на колёса и укатывали прочь, исчезая за стеклянными дверями выхода.

Лента крутилась.

Моего рюкзака не было, я начал нервничать. Не то чтобы там было что-то ценное, наоборот, всё важное я оставил дома. И всё же не хотелось бы лишиться своего добра.

Появились новые пассажиры, другого рейса, а с ними и следующая волна багажа. Лента крутилась, но в потоке баулов, чемоданов и сумочек никак не попадался мой рюкзак.

— Что такое непруха, — пробормотал я, — и с чем её едят.

Наконец, мой рюкзак выполз откуда-то из недр технических помещений аэропорта. Со следами какой-то пыли на боку он появился, как последний солдат отступающей армии, будто пустился в длинное самовольное путешествие по Пулково и сейчас возвращался ко мне, к своему хозяину.

Я схватил его с ленты, испытывая странное раздражение к ни в чём не повинному неодушевлённому предмету.

…

Стеклянные двери разъехались, выпуская нас в объятия поздней балтийской зимы — влажной и холодной. В воздухе Петербурга чувствовалась та особая балтийская сырость, которая намекала: стоит природе лишь захотеть — и нас либо накроет трескучим морозом, либо осыплет мокрым снегопадом. Небо было низким, серым и совершенно неподвижным. Облака никуда не плыли, они висели над городом, как тяжёлое ватное одеяло.

Из толпы вынырнул полицейский патруль в новенькой форме с блестящими нагрудными жетонами. Но даже их свежий вид не мог скрыть того, что эти люди уже давно не отдыхали по-настоящему.

— Лейтенант Убейбатько, ваши документы, — обратился ко мне один из «бойцов» патруля, вяло откозыряв к плотно нахлобученной по случаю погоды полицейской шапке. Голос у него был ровный, служебный, лишённый всякой интонации.

Я достал паспорт, протянул, стараясь не выдать раздражения. Пальцы полицейского листали страницы, глаза скользили по строчкам, поднимая взгляд на меня, задерживаясь на лице, рождая ненужное сомнение в работе Берендея.

Тем временем Василиса, удостоверившись, что документы проверяют лишь у меня — а значит, к ней вопросов не возникнет, — отошла к остеклённому павильону с надписью: «Проездные билеты».

В киоске, за широким панорамным стеклом, сидела девушка с округлыми щеками и мягкими чертами лица. Выражение у неё было спокойное, даже немного сонное. Она как раз зевала, прикрывая рот ладонью, когда Василиса подошла и обратилась к ней с вопросом:

— У вас можно купить и пополнить «Подорожник»?

Я переключил внимание на патруль. Они технично обступили меня с трёх сторон, и я уже решил, что сейчас меня по какой-то неведомой причине задержат, ожидал вопросов вроде: «С какой целью прибыли в Северную столицу?» или попросят открыть рюкзак. Однако Убейбатько плавным движением вернул мне паспорт и сказал:

— Счастливого пути.

Я неискренне улыбнулся в ответ.

Когда патруль отошёл, ко мне вернулась Василиса с двумя ярко-зелёными пластикатовыми карточками, одну из которых сунула мне в нагрудный карман.

— Пошли? Нам на автобус до метро.

— Ты как сотрудник полиции… Можешь мне сказать, чего они ко мне прицепились? — хмуро спросил я.

— Имеют право проверять кого угодно.

— Невезение? Сначала рюкзак, потом вот они…

— Слушай, Вадим, — сказала она спокойно. — Дело не в невезении. Задержавшийся багаж отнял у тебя лишних четыре минуты. Что-то это поменяло в твоей жизни? Ты куда-то опоздал? Проверка опять-таки. Ну проверили, что тут такого. Ты здоровый подозрительно выглядящий мужик.

— Чего это я подозрительный?

Она вздохнула.

— Ты просто расслабься и стань частью потока, — она повела меня к автобусной остановке. — Это странно говорить Водяному, но — плыви по течению. Ты так напряжён и ощетинен, как ёж. Вот и выглядишь так, что привлекаешь внимание.

Я хотел возразить. Вернее, не возразить, а объяснить: невезуха — это ведь не рок и не порча, а просто свойство реальности, которое иногда даёт сбой, раз за разом подсовывая тебе самые неудачные карты. И когда ты уже готов сыграть по правилам, мир вдруг решает, что колода не перемешана, и выдаёт очередную шестёрку.

Но говорить не стал, потому что она была права. Я слишком напряжён, это отражается на моём поведении, я дёрганный, хмурый, суетливый, а полиция… она такого не любит.

Автобус до «Московской» нёс нас сквозь серый февральский город. За окнами проплывали панельные дома, рекламные щиты, тёмные силуэты деревьев, которые ждали весны.

Мы доехали быстро, без всяких пробок.

Метро встретило нас суетой, не столько звуками, сколько самой атмосферой. Первым встречал гул работающих эскалаторов. Следом потянуло запахом нагретой изоляции и не очень сильным, но узнаваемым запахом креозота, которым когда-то давно пропитывали деревянные шпалы, и со временем он распространился на все ветки, даже туда, где шпалы уже давно железобетонные. Время было не в силах его выветрить. Он въелся в подземку навсегда.

Эскалатор спускал нас всё ниже. Рекламные щиты мелькали по бокам, провожая всё глубже — в недра подземного города, в одну из самых глубоких систем метро в мире.

В одном из переходов играл скрипач. В обычной жизни, чтобы оказаться на концерте, нужно заплатить немалые деньги за билет, занять своё место в зале и замереть в ожидании. Здесь же концерт возникал сам собой — стоило лишь сделать несколько шагов навстречу музыке.

Музыка лилась сразу со всех сторон, чуть печальная, с долгими нотами, которые тянулись, словно не хотели заканчиваться. Мужчина в зауженном, красивом и модном, однако теперь уже поношенном пальто, с традиционно распахнутым футляром у ног, играл что-то старинное, стилизованное под средневековое и при этом совершенно неузнаваемое.

Он казался совершенно отрешённым, всецело поглощённым таинством рождения мелодии. Не замечая людской суеты, он играл, и всё его тело плавно раскачивалось в такт ритму, словно в медленном, завораживающем танце. Лишь изредка его отсутствующий взгляд скользил по лицам прохожих и возвращался к открытому футляру у ног.

Повинуясь внезапному порыву, я опустил на истёртый бархат сторублёвую купюру — и был вознаграждён сдержанным, полным достоинства кивком маэстро.

Станция «Московская» — арочные своды, белый камень, ионизированный воздух. Сейчас был день, и народу откровенно мало.

Вежливые и лаконичные таблички на разных языках сообщили, что мы находимся в метро (спасибо, Кэп), а именно: на Московско-Петроградской линии.

С тяжёлым гулом подошёл метропоезд. Мы зашли в вагон, который оказался полупустым, и без труда заняли свободные места. Двери с шипением сомкнулись. Поезд дрогнул, ярко освещённая платформа скользнула назад, а вагон, стремительно набирая ход, погрузился в тёмный тоннель.

— Слушай, — сказал я негромко, чтобы не привлекать внимания, хотя в грохоте разгоняющегося вагона никто бы меня и не слышал. — Я сто лет не был в Ленинграде. И столько же — в метро.

Свет в вагоне мигнул, погас, зажёгся снова, Василиса быстрым взглядом осмотрела вагон и только после этого успокоилась.

— Ну и как ощущение? — спросила она, в большей степени, для поддержания разговора.

— Мне здесь нравится, — продолжил я. — Знаешь, этот гул как-то умиротворяет. Наверху вечно какая-то суета. А тут, едешь сквозь темноту, и никому до тебя нет дела. Удивительно успокаивает. Можно, наконец, выдохнуть.

Состав набрал скорость и пошёл ровно, мерно покачиваясь на стыках. Эту умиротворяющую картину нарушало лишь неровное мигание ламп: свет под потолком периодически вздрагивал, на долю секунды погружая вагон в полумрак и бросая на лица резкие тени.

Людей было мало: десяток человек в дальнем конце, женщина с тяжёлыми сумками, мужчина, который, судя по всему, решил, что лучший способ скоротать дорогу — это задремать, приобнимая сумку.

Поезд начал тормозить на следующей станции. Двери раскрылись, и в вагон хлынула толпа народа.

За несколько секунд все сидячие места заняли, однако нас никто не попросил потесниться.