И вдруг точно кипятком ошпарило его застывший разум. Он услышал голос Ирины — негромкий и немного восторженный, каким читают лирические стихи или рассказывают детям сказки.

Вот она вошла в комнату, раскрасневшаяся от мороза, стройная, милая и… недосягаемая.

Захар, как во сне, наблюдал за всем, что она делала. Как снимала шубку, как перед зеркалом охорашивала прическу… «Не может быть, это какой-то мираж. Нет, не может быть…» — думал он, чувствуя, что ему труднее стало дышать. В какое-то мгновение захотелось даже, чтобы она поскорее ушла, не мучила его.

— Ну, какая у нас температура? — откуда-то издалека донесся до Захара ее голос.

— Почти нормальная, — произнес он с хрипотцой, стыдясь собственной немощи.

— Замечательно, все к лучшему. — Ирина улыбнулась, приветливо и счастливо, будто школьница, которой за классное сочинение поставили пятерку.

«Почему ты здесь?» — спросил он взглядом.

— А все ушли в море. Семен просил присмотреть за тобой.

Значит, Семен. А он думал, что сама… Захар вздохнул украдкой.

— Сейчас будем ужинать. Я принесла тебе что-то вкусненькое.

«Как с ребенком говорит…» — И Захар почувствовал прилив необычайной нежности.

Пока Ледорубов ел оладьи со сметаной, а потом послушно держал под мышкой градусник, Ирина успела навести в комнате полный порядок. И в холостяцком жилье Захара Ледорубова будто стало веселее и уютнее. Каждая вещь не только встала на свое место, но и обрела особый смысл — к ней прикоснулись руки Ирины. Захар как зачарованный наблюдал за каждым ее движением. «Боже мой, ведь она должна была стать моей женой… Как же я тогда проглядел ее? Где были мои глаза? Где был мой разум?..» — казнил он себя.

Ледорубову было с Ириной, как ни с кем другим, легко и приятно. Хотелось поделиться с ней самым сокровенным, что накопилось у него на душе. А вместо этого начал рассказывать о том, как его уговаривали взяться за создание матросского конструкторского бюро, как он противился такой идее и как все-таки пришлось согласиться с доводами замполита. Ирина с готовностью поддержала разговор. И Захар вскоре уже сам увлекся. Он вдохновенно импровизировал, в голове яснее ясного вставали такие подробности всей предстоящей работы, какие еще вчера никак не могли прийти на ум. Ирина слушала внимательно, чуть склонив голову; в ее глазах затеплился тот самый глубинный свет, который удивительно преображал все лицо, делал его привлекательным. Это еще больше вдохновило Захара. Он понял, что небезразличен ей, что она, возможно, все еще любит…

Они вместе пили чай. За окном — ветер, снег. А в комнате — уютно и тепло. И если бы Захара в это время спросили, что такое счастье, он бы не задумываясь назвал счастьем то состояние, в котором сейчас пребывал.

— Ты знаешь? — сказал он. — Мне часто снится наш парк. Но не таким, какой он сейчас, а каким был десять лет назад. Ты можешь себе это представить?.. — Захар внимательно посмотрел на нее.

— Зачем? — Ирина мягко улыбнулась. — Все эти десять лет я хожу туда на работу, изо дня в день. Парк все такой же, только мы стали другими.

— Хотелось бы вернуться в то время. Правда?.. — Захар продолжал пристально вглядываться в ее лицо, надеясь уловить хотя бы тень надежды для себя.

Но свет в ее глазах тотчас померк, и она убежденно сказала:

— Нет. Слишком много воды утекло, да и машину времени еще не изобрели.

— Ирина, послушай, ты не п-представляешь, как я к-казнил с-себя за то, что между нами… — Он попытался взять ее руку, она же сама легко коснулась кончиками пальцев его плеча, как бы определяя необходимое расстояние между ними, и поспешно оборвала его готовую уже пролиться исповедь.

— Об этом ни слова. Зачем тревожить прошлое? Все образовалось само собой: именно так, как каждый из нас того хотел.

— Но ведь могло же все быть иначе!

— А стало как есть… И каждый из нас обязан по-своему быть счастливым. Все мои мысли занимает мой сын, мой Кирюшка.

— А Семен?.. — невольно вырвалось.

— Что Семен?.. — Она испуганно встрепенулась. — Семен мой муж и твой друг. Он же твой самый близкий друг?..

Ледорубов согласно кивнул.

«Она никому не изменит, никого не обманет и зря не осудит, — он обезоруженно откинулся на подушку. — Какое все-таки счастье, что есть на земле такая женщина — чистая, добрая, великодушная. Как же я мог ее так обидеть?»

Сравнивая Ирину со своей женой, Ледорубов окончательно успокоился: должен благодарить судьбу, что такая женщина встретилась на его пути. И пускай она теперь не его, но все же — любимая. А иначе кому тогда верить?..

Ирина вышла на улицу в сильной тревоге и смятении. Она торопилась поскорее и подальше уйти от дома, в котором жил Захар. Его страдающий, ищущий ответа взгляд преследовал ее, лишал душевного равновесия и покоя.

«Неужели я все еще люблю его?.. — испуганно спрашивала себя Ирина и готова была как девчонка разреветься от собственного бессилия.

Наклонив голову, пряча лицо в пушистый меховой воротник, она почти бежала. А снег, будто издеваясь, насмешливо скрипел под каблучками: «Жуть, жуть, жуть…»

«Но почему я такая невезучая и беспомощная? Другие же умеют жить: поступают, как сердце подскажет, а думают если уж не праведно, то хотя бы без угрызений совести, — корила себя Ирина. — Я же, глупая, готова раскаяться даже в том, чего еще не совершила… Но как забыть, как не думать о нем?..»

За поворотом улицы открылся Кирюшкин детский сад: старинный двухэтажный особняк, спрятавшийся в соснах и отгородившийся от соседних домов чугунной, изукрашенной фамильными вензелями оградой. К массивным дверям парадного входа вела расчищенная от снега дорожка.

После морозного воздуха на Ирину дохнуло обжитым, с привкусом парного молока теплом. От неугомонного детского щебета чуть закружилась голова. Ирина улыбнулась и широко развела руки, собираясь обнять подбежавшего Кирюшку.

— Мамочка, посмотри, — сын протягивал ей листок бумаги, на котором был нарисован кораблик с какими-то уродливыми человечками. — Вот видишь — это папа, а это я.

Ирина поцеловала его пухленькое серьезное лицо и в это мгновение почувствовала такое облегчение, будто с нее сняли тяжелые вериги…

По пути домой она вместе с сыном зашла в гастроном, Ирина набила продуктами авоську. Потом завернула в прачечную. Привычные заботы постепенно оттеснили недавние волнения. Порог своей квартиры переступила уже успокоенная и немного усталая.

Когда Семен уходил в море, заведенный порядок в их семье не менялся. Ужинали около восьми часов вечера. Затем играли в школу: со звонками на перемену и с отметками. Ровно в девять Ирина укладывала сына в кроватку и тогда могла заняться собственными делами. Чаще всего она усаживалась в кресло, стоявшее под высоким торшером в углу комнаты, и читала какую-нибудь книжку, прихваченную в библиотеке.

Но сегодня ей не хотелось читать. И хозяйством заниматься тоже было невмоготу. Закутав плечи в теплый пуховый платок, она допоздна просидела на кухне, глядя в окно, за которым разыгрался настоящий буран. Бешено кружились снежные вихри, жутковато-утробным голосом завывал ветер, и надоедливо погромыхивал жестяной карниз.

По радио передавали реквием Моцарта. Пел хор. Далекие голоса вещали о роковой безысходности, об угаснувших человеческих страстях и надеждах… Точно могильным холодом веяло из динамика.

«А как сейчас там, в море?..» — подумала она, и от одной этой мысли по спине побежали мурашки. Ирина представила своего мужа на ходовом мостике — этой небольшой, открытой всем ветрам площадке, — и ей стало неловко за свое благополучие, за свой уют, который она принимала как нечто должное, принадлежащее ей по праву жены. У нее в эту страшную, ненастную ночь была привилегия копаться в собственных чувствах, у него же оставалась лишь необходимость исполнять свой долг и верить в возвращение домой…

Когда Семен перед выходом в море сказал, что Ледорубов болен и с высокой температурой лежит у себя дома, она ни минуты не колебалась, решив тотчас навестить Захара, как-то помочь ему. Но едва ли ее муж догадывался, какое трудное испытание послал этим сообщением своей жене. Пожалуй, ничто так не трогает женщину, как беспомощность когда-то любимого (именно так она и хотела думать) человека, прикованного недугом к постели. И если прежде в душе Ирины где-то еще тлела обида на Захара, то теперь все ее существо переполнялось чувством жалости и сострадания к нему. Ирина хотела держаться с видом независимо-доброжелательной милосердной сестры. И уж никак она не могла предположить, что прошлое ими обоими не забыто, что оба они живут, по существу, воспоминаниями своей первой юношеской любви.