- Ну вот, теперь все. Агонию будешь смотреть?

Ангел в отличие от меня был невозмутим и совершенно спокоен.

Мне бы так.

- Нет. Не хочу. Думаю, что эта картина весьма неприятна.

- Хм.. ещё как неприятна. Полный трэш.

- Что такое «трэш»?

- В другом веке узнаешь.

- В каком?

- В 21-ом. Ладно, - помолчал, наблюдая, как император подошёл к кровати и свалился без сил, точно мешок, - пора тебя вернуть в твою комнату. Утром тут будет полный ахер.

Подождали ещё минут десять, пока не услышали раскатов заливистого храпа, изрыгающегося из глотки императора, с каждой минутой затихающего, превращающегося в предсмертные хрипы.

Ангел зашелестел крыльями.

- Пора...

***

Не спала всю ночь. Ворочалась, прислушиваясь к малейшему шуму, шагам или тихим разговорам слуг. Но во дворце на удивление было очень тихо. Будто кроме меня все люди вымерли.

Необыкновенная замогильная тишина, что заставила меня задрожать и плотнее укутаться тёплым одеялом.

Вот так, в тревогах и раздумьях, я постепенно затихла и забылась тревожным сном.

А утром был полный трэш.

В общем, собаке - собачья смерть. Прости меня, господи.

Византия. 978 год нашей эры.

Анна Византийская.

Через несколько дней после кончины и отдания последних почестей усопшему императору Иоанну I Цимисхии церковные колокола возвестили о вступлении на престол новой Византийской власти.

Наконец-то законная власть перешла к представителям Македонской династии — моим братьям Василию II, ставшему старшим императором, и Константину VIII.

На момент смерти Цимисхия братья были ещё молоды (Василию было около 18 лет, а Константин был ещё моложе), поэтому реальное управление государством взял в свои руки влиятельный евнух Василий Лекапен.

Тот самый Василий, который... Ну вы помните.

Молодые императоры сразу же вернули свою мать из заточения в отдалённом армянском монастыре, куда её ранее сослал её предатель- любовничек Цимисхий.

Для меня наступили, наконец, спокойные, мирные дни.

Меня любили мои братья-императоры. Василий Лекапен занимался моим воспитанием и обучением, подготавливая к вероятному замужеству с одним из достойнейших наследников трона в одной из Европейских стран.

Мать, вернувшись из заточения, как-то сникла, даже постарела, осунулась и потеряла интерес к светской жизни. Её больше не интересовали мужчины с точки зрения любви и эротических утех. Пыл её как-то поугас. Она пребывала в прострации и глубокой печали.

Даже я, единственная дочь, не радовала её сердце, что раз и навсегда заледенело в ту злополучную ночь великого предательства.

Хотя, о чем это я? Ей ведь и раньше было на меня наплевать. Воспринимала меня лишь только как соперницу и помеху своим любовным похождениям. Кровь бурлила в её венах от злорадной ревности, когда замечала она жадные, похотливые взгляды своего любовника, направленные в мою сторону. Бешенство помноженное на гнев, ярость и раздражение - коктейль, будоражащий её кровь, когда любовник Иоанн сладострастно, блудливо пялился на меня, по словам матери, - «наглую и бесстыжую соблазнительницу».

Охохонюшки.

Ну и что же теперь?

Предала мужа, отдала его на погибель любовнику, а тот дал ей пинка за ненадобностью и попытался меня изнасиловать.

Хороша же любовь моей матери.

Что ж, надобно бы встретиться с ней. Может, помощь ей нужна и слово доброе. Возможно, оттает её сердечко в дочерних объятиях. Я ведь ей не враг.

***

- Ну и чего тебе надо? Решила посмотреть на меня, униженную и оскорбленную?

Мать лежала в кровати, лихорадочно кутаясь в одеяло.

Это было странно, ведь утро уже давно наступило и полдень вступил в свои права.

- Матушка, ты еще не вставала?

От ее хмурого взгляда побежали по коже мурашки. Божечки! Да она же меня ненавидит! За что, господи? Что я ей сделала?

- Солнце уже высоко. Вот, специально к тебе пришла. Я думала, что мы с тобой пообедаем вместе, и ты мне расскажешь о жизни в монастыре.

Она заскрипела, точно сухой надломленный сук:

- Думала она, видите ли. А ты меня спросила, хочу ли я с тобой обедать или разговаривать? Ты что себе возомнила?

Не стала обращать внимания на грубость.

- Я очень скучала, ведь я дочь твоя от плоти и крови. А ты что же, не вспоминала обо мне? Не хотела видеть?

- Хм...

Только сейчас заметила её опухшие веки, налитые кровью глаза. Рыдала наверное всю ночь. Неужели своего любовника оплакивает?

- Мама, ты плохо себя чувствуешь?

- Выйди вон, не желаю тебя видеть.

Чего ж поделаешь. Поднялась со скамьи, направилась в сторону двери. Вздрогнула от её властного окрика:

- Постой! Сядь! Спрошу с тебя...

Оглянулась.

Мать всё-таки поднялась, уселась на кровати, скрючившись, точно древняя хилая старушка. Тяжело дыша, закашлялась, судорожно глотая ртом воздух, схватилась за грудь, безуспешно пытаясь развязать тесёмки на шее.

Я подскочила, пытаясь помочь, но с криком отпрянула, получив сильный удар по руке.

- Не смей! Слышишь, не смей ко мне прикасаться! Бесстыжая!!!

Схватилась за руку, прижимая её к груди, чувствуя, как от боли пульсирует кожа, ошпаренная ударом тяжёлой руки моей матери.

Было очень обидно. Непрошеные слезы брызнули из глаз, я не выдержала и зарыдала. Ну как же так? За что? Ведь я же её дочь! Разве можно так жестоко ко мне относиться? Что я такого сделала, чтобы мать допустила ко мне рукоприкладство? Никогда раньше, пока была маленькой, она меня не била.

Воскликнула, даже не пытаясь вытирать слезы, катившиеся в три ручья по моим щекам.

- За что, матушка?

Лицо ее перекосилось, в безумных глазах полыхал неистовый огонь.

- А ты не знаешь, бесстыжая? Али не замечала, как он на тебя смотрел? Это ты виновата, что он меня разлюбил. Ходила мимо него, жопой крутила, проститутка. А он и слюни распустил! Больше не смотрел на меня, любить перестал, в свою постель не приглашал. Не хотел меня, слышишь? Вот я и подумала, что смогу снова завоевать его любовь. Ведь я все для него сделала! В спальню его впустила вместе с его людьми, схоронила до поры до времени. А потом отправила их в опочивальню к супругу-императору. Ты думаешь, мне было легко? Предавать своего мужа? А все ты-ы-ы-ы!!! Если бы не ты, он любил бы меня и не отправил в ссылку. А теперь его нет. И снова он пострадал от похоти к тебе. Заполучил тебя в свою опочивальню, склонял к близости. И погиб! Из-за тебя!

Глаза её вытаращились, радужка утонула в тёмном мороке, превратившись в чёрные бездонные омуты. В них будто засветился бесноватый огонь, точно в очах зловещего демона. Неистово вращая бельмами, она оскалилась, черты лица её заострились, губы превратились в тонкие синюшные полоски. Она протянула ко мне руку с широко расставленными пальцами, точно собиралась пригвоздить меня к стене острыми когтями или просто разодрать кожу на моем лице.

- Что-о-о? Скажешь, неправда? Я все знаю. Он сам мне говорил, подлец, что желает тебя в свою постель. Добилась? Знаю ведь, что если сучка не захочет, кобель не вскочит. Что, захотела опытного кобеля? А на мать наплевать?

Она вдруг вся съёжилась и зарыдала:

- А я ведь его так любила! А он меня - в ссылку! За что, господи? За мою к нему любовь и преданность? Ах, какой же он дурной! Какой же он враг!

- Матушка. Но ведь все прошло. Он получил своё, не правда ли? Сгинул, заплатив за свои прегрешения.

Мать снова откинулась на подушки, тяжело дыша и разрывая на груди ткань сорочки.

Я накрыла ее одеялом. Рука сама потянулась к её волосам, чтобы приласкать, успокоить мятущуюся душу матери. Прошептала, поглаживая её волосы, лицо, плечи:

- Успокойся, матушка. Все прошло. Ты вернулась. Теперь все будет хорошо.

В гневе, из последних сил оттолкнула мою руку:

- Поди прочь, распутница. Не успокоюсь, пока не выдам тебя замуж. Уедешь в страшную Тьмутаракань, где сплошные бездонные болота и дремучие леса. А в мужья тебе выберу самого уродливого варвара. Волосатого и вонючего с огромным гаремом баб. Вот и поваришься среди них, точно в адовом котле. Посмотрю я и посмеюсь над тем, как твой супружник будет пользовать тебя прямо на земле рядом с десятком других его одалисок, грязных и развратных. Ты заслужила это, сука! Поди прочь. Я все сказала. А теперь ступай и дрожи каждый день. Жди со страхом своего суженого.