— В прошлом году ему пришлось уехать. Не буду говорить почему… Не моё дело. Да и не ваше. Уехал в Европу. Работу с жильём нашёл. А машину везти — это документы, растаможка и деньги, которых у него не было. Он приехал ко мне сюда, поставил её вот на это место и накрыл чехлом. — Пашу показал на ткань, скомканную возле машины: — И сказал: «Пашу, продай. Только не барыге. Барыга её на разбор пустит, мотор выкинет, поставит турбину от грузовика и продаст школьнику. Найди человека, который будет на ней ездить».

— И сколько он просил? — уточнил я.

— Он сказал: сколько дадут. — старый гоблин посмотрел на меня своими козьими глазами: — Он плакал, парень. Взрослый мужик… Тридцать пять лет. Руки в мазуте по локоть. Стоял вот тут и плакал, как будто собаку в приют сдавал. Я его чаем поил.

Жанна осторожно нарушила тишину:

— Дерек.

— Что?

— Сядь в неё.

Открыв дверь, я почувствовал тот самый аромат старого, но ухоженного автомобиля. Нотки «елочек-вонючек», одеколона предыдущего владельца и дорогого пластика.

Кстати, дверь распахнулась легко, с тем самым звуком, который бывает только у японских машин из девяностых. Сухим. Точным… Без дребезга. Я опустился в неё. Не сел, а именно опустился, потому что сиденье было, где-то на уровне асфальта.

И… всё изменилось.

Салон обнял меня. По-другому это назвать просто не получалось.

Приборная панель шла полукругом. Все кнопки и переключатели были повёрнуты к водителю, как будто машину строили вокруг одного человека. И этот человек — я сам.

Руль был маленький, толстый, обшитый кожей, вытертой до гладкости с двух сторон — там, где лежали руки Саши.

Рычаг коробки стоял прямо под ладонью. Внутри раскрылись новые ароматические нотки. Кроме всего остального здесь пахло старой кожей, нагретым винилом, чуть-чуть бензином и едва заметным апельсином.

Мои ладони сами легли на руль.

Через лобовое стекло было видно два бугра над передними крыльями, и между ними — узкая полоса дороги, уходящая к воротам. Я ещё никогда не сидел так низко. На секунду мне показалось, что это не машина, а спортивная моторная лодка.

Есть момент, который я знал по кухне. Когда берёшь в руки чужой нож, и он вдруг лежит в ладони так, будто его точили исключительно под тебя. Ты ещё ничего не резал. Ты ещё не знаешь, как он ведёт себя с мясом и овощами. Но ты уже понял: это твой нож. И это даже не логика! Это происходит в запястье многим раньше, чем в голове.

Вот именно это и случилось прямо здесь и сейчас. Как палочка выбрала Гарри Поттера. Как икран, который возжелал убить своего наездника на Пандоре. Точно так же и тут… Душа этой красной молнии мгновенно состыковалась с моей.

— Ну? — Пашу наклонился и заглянул ко мне в окно.

— Ну… — повторил я, держась за руль. И почему-то в голове всё было занято Сашей. Я не знал его. И даже никогда не видел. Однако именно сейчас в голове всплывали образы, как он по одной подбирал сюда пружины. Как он стоял вот прямо здесь и плакал, потому что не было возможности забрать с собой свою мечту. Как внутри бедолаги что-то надорвалось в тот момент. И с каким теплом и важностью Пашу относился к его последней просьбе.

Это было странное чувство единения. Чувство, которое возникает всего несколько раз в жизни.

Жанна наклонилась к открытому окну. Её кошачьи ушки были подняты полностью. И это означало высшую степень одобрения.

— Ну у тебя и лицо… — улыбнулась она.

— Какое?

— Как когда ты первый раз попробовал мой томатный соус с кореньями. Помнишь? Ты стоял и молчал минуту.

— Да. Было дело. — я вылез из машины. Ноги слушались плохо.

— Вот и сейчас такое же… Одухотворённое. Как будто, ты нашёл нечто важное для себя.

— Сколько? — спросил я в третий раз за день.

Пашу вынул гриб изо рта, посмотрел на него и убрал обратно в коробочку.

— Сорок. — спокойно ответил он.

— Она стоит дороже.

— Я знаю, сколько она стоит, парень. Я сто восемьдесят три года этим занимаюсь.

— Тогда почему сорок?

Гоблин встал с ящика. Он был совсем невысокого роста, но в тот момент смотрел так, что я почувствовал себя меньше.

— Потому что… есть вещи, которые важнее всех денег этого мира. Я обещал человеку найти того, кто будет на ней ездить. За последний год к ней пришло одиннадцать человек. Восемь хотели её на запчасти. Двое хотели «поставить прямоток и снять шумку». Один хотел: «пускай просто постоит в гараже. Потом подорожает». — Пашу ткнул в меня пальцем: — А ты сел в неё и забыл про всё на свете! Ты исчез. Пропал из этого мира. Я это видел, парень. Я был свидетелем подобного всего двенадцать раз за свою жизнь и все двенадцать раз не ошибся.

— Но я студент. Да и в роторах не разбираюсь.

— Зато ты повар! — подметил Пашу: — Знаешь, чем повар отличается от жрущего? Повар понимает, что за вкусом стоит работа. Ты будешь понимать, что кто-то вложил в неё кучу времени, сил и труда, чтобы она ехала. К тому же… Ну ротор. И что теперь? Тот же двигатель, только маленький. И работает чуть иначе. Но суть-то та же. Масло проверять раз в неделю. Прогревать. Не глушить сразу после трассы. Дай турбине минуту. Раз в год ко мне пригонишь, я посмотрю. Бесплатно.

Жанна тихо произнесла мне на ухо:

— Дерек, если ты сейчас откажешься, я тебя укушу. Серьёзно. У меня клыки.

— Ладно. — я вытащил кошелёк: — Мы берём её.

— Прекрасный день. Документы в бытовке. — Пашу указал на старую опшарпанную дверь: — Кстати, чай будете? У меня хороший. Зелёный! С жасмином.

— Почему бы и нет?

Мы пили чай из стаканов с железнодорожными подстаканниками, пока старый гоблин заполнял договор, высунув от усердия кончик языка. На стене бытовки висело несколько десятков фотографий. Люди рядом с машинами. Смеющиеся, серьёзные, обнимающие автомобиль за капот, дурачащиеся. Маленькие карточки, на которых были запечатлены моменты счастья и радости.

— Это все, кому я продал особенные экземпляры… — пояснил Пашу, не поднимая головы: — Вас тоже сфотографирую. Правило.

Особенные экземпляры? Звучало очень интригующе.

Гоблин сфотографировал нас старым «Полароидом». Я, Жанна и красная «Мазда» под тополем.

Кошка показала два пальца. А я что-то затупил и не успел придумать позу. Поэтому просто стоял, положив руку на крышу.

Потом Пашу показал мне, как её запускать.

— Ключ на два щелчка. Ждёшь, пока лампочка погаснет. Потом стартер. Не газуй. Она сама со всем справится!

Повернув ключ, я едва не словил звуковой оргазм…

Ротор запустился совсем не так, как обычные ДВС. Не «бу-бу-бу», а ровное, высокое, ни на что не похожее шипящее гудение, как будто внутри капота кто-то раскручивал очень злую швейную машинку. Стрелка тахометра дрогнула и встала.

— Слышишь? — улыбнулся Пашу: — Никаких поршней. Никакого «тук-тук». Она просто крутится. Восхитительный звук!

Жанна села справа, пристегнулась, положила хвост на колени, чтобы не защемить дверью, и посмотрела на меня:

— Слушай! А это… интересно! И необычно. Я ещё никогда в таких машинах не сидела.

— Согласен. — я ещё раз полюбовался приборной панелью: — Не верится, что ей больше двадцати лет.

— Ну, ладно, детишки! Рубенчику от меня большой привет. И самое главное… Сильно не лихачьте! Там больше двухсот восьмидесяти лошадиных сил. Дашь волю — она поскачет!

— Понял. Ещё раз — большое вам спасибо! — я крепко пожал костлявую ладонь старого гоблина.

— Не за что. Наслаждайтесь!

Ворота медленно открылись. Пашу стоял в тапочках с помпонами, засунув руки в карманы спортивных штанов. Он не махал. Ничего не говорил вслед. Просто смотрел, как я выкатываюсь на дорогу.

Медленно. Плавно. И очень осторожно.

Честно говоря, первые триста метров я ехал как дед. Сцепление оказалось лёгким, руль — тяжёлым на месте и невесомым в движении. Машина ложилась на дорогу так плотно, что я чувствовал ямы не задницей, а как будто ладонями.

Потом был выезд на трассу, и Жанна с огоньком в глазах посмотрела на меня: