Умами я добавил белым грибом. Сушёным, заранее вымоченным, вместе с процеженным настоем. Белый гриб — это наш ответ стружке тунца: он даёт те же глутаматы, ту же глубину, тот самый мясной тон без всякого мяса. Я держал его в горячем, но не кипящем бульоне, при семидесяти градусах ровно пять минут. Если держать дольше, то получится грибной суп. А мне нужен был только фундамент, а не стена.

Потом обожжённая луковая половинка и два раздавленных зубчика чеснока прямо в кожуре, тоже подпалённые на сухой сковороде. Ровно три минуты. Они оставили после себя дым и сладость. А бульон стал звучать по-зимнему.

Дальше был чай. Это сердце всего блюда.

После многочисленных экспериментов, я решил добавить к копчёной ходзиче ещё ферментированный иван-чай. Как мне сказала Наташа: «Русский, крупнолистовой, вологодский!»

Он даёт тёмный медово-древесный настой и, что важнее всего, в нём почти нет той дубовой танинной горечи, за которую все справедливо ненавидят чёрный чай в еде.

Можно сказать, что это было своего рода — мостом.

Русский лист и японская обжарка в одном чайнике. Если Бедов делал японское блюдо японскими методами и практиками, то я хотел, чтобы в моей чашке эти две кухни не спорили, а просто оказались за одним столом и вдруг обнаружили, что говорят об одном и том же. А ещё вызвали у дегустирующих нужные ассоциации.

Главная задача — не показать МОЮ историю. А сделать так, чтобы блюдо отнеслось ко всем дегустирующим с индивидуальным подходом. Но об этом мы с ребятами уже проговорили во время празднования победы Коляна над Славиком.

Чаи я заваривал принципиально раздельно.

Иван-чай — крутым кипятком в девяносто пять градусов. И оставил на четыре минуты. Лист плотный, ферментированный. Ему нужна сила температуры!

Ходзичу — восемьдесят градусов и ровно девяносто секунд. Если передержишь, то вместо привкуса орехов получишь золу.

Соединил их два к одному в пользу иван-чая. Влил эту смесь в грибно-рыбную основу примерно один к трём. Затем добавил половину ложки Наташиной чёрной пасты и попробовал.

Уже близко! Но пока не хватает соли и яркой искры.

Конечно, соль я добавлять не стал. Вместо неё влил три столовые ложки того самого капустного рассола, который отжал руками полчаса назад, и половину ложки рассола от огурцов. И вот тут случилось то, ради чего вообще стоит стоять у плиты: бульон собрался.

До этого он был, как расфокусированная фотография. Вроде всё есть, а смотреть не на что. И вдруг, кто-то нажал на кнопку и всё резко встало на свои места.

Кислота подняла чай, соль подняла гриб, гриб поднял рыбу.

Последней каплей стала половина чайной ложки Наташиной пасты. Ровно столько, чтобы дать цвет и последнюю глубину вкусу.

Да! Это оно… Ещё немного и мир увидит новое блюдо-чемпион. Отядзукэ «Полярная сова».

Радуйся, Тимур. При тебе творится история!

Процедив чайный бульон ещё раз, я оставил его на самом малом огне. Заливать надо горячим, но не кипящим. Кипяток убивает чайный аромат мгновенно и бесповоротно.

Шесть минут…

Глубокие пиалы я держал в тёплом шкафу для баночного кофе. Такие частенько стоят в маркетах у заправок. Да и любой ресторатор должен зарубить себе на носу, что все супы и горячие блюда нужно подавать СТРОГО в теплой посуде. К сожалению, я сам допёр до этого относительно недавно.

Вся проблема в том, что холодная посуда съедает двадцать градусов, а вместе с ней и половину замысла со вкусом.

За тем на дно отправилась гречка. Аккуратным слоем в два пальца. Ложкой я сделал в середине небольшое гнездо.

Поверх горячей гречки лёг тот самый второй кусок сала. Двадцать минут в морозилке, слайсер, и лепестки такой толщины, что сквозь них видно рисунок доски. Три лепестка внахлёст. Они начали таять сразу — края поплыли, стали стеклянными, жир пошёл вниз, в горячее зерно, и весь стол на секунду накрыло запахом деревенской печи. Конечно, Эдик предлагал мне итальянское лардо. Интересно, конечно. Однако это уже Италия. А мне надо, чтобы дегустирующие сказали «знаю», а не «интересно».

Слева от центра — горка жареной квашеной капусты. Справа — ледяное гнездо огуречной соломки, и от неё в тёплом воздухе пиалы сразу пошёл аромат укропа и смородинового листа.

В само гнездо — кусок сига кожей вверх. О, какая же она прекрасная! Прям лакированная и блестящая.

По краю — четыре шкварки. Чуть подальше от того места, куда будет литься бульон.

Сверху несколько игл свежего укропа, три зерна розового перца и щепотка обжаренной гречневой крупы, растолчённой почти в крошку.

Это был мой омаж в сторону арарэ — рисовых крекеров, которые кладут в настоящее отядзукэ, чтобы в блюде до последней ложки оставался хруст.

Бульон я разлил по маленьким стеклянным чайникам и поставил рядом с пиалами. Хочу, чтобы несмотря на русский дух, отядзукэ хотя бы в подаче остался аутентичным.

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Ну, что ж… Поехали!

Глава 15

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Естественно — зрители зашумели так, что мои барабанные перепонки взмолились, чтобы мы поскорее покинули этот ужас. Я слышал, как ребята из моей группы скандируют, что-то невнятное. А неофициальный клуб исследователей красоток — явно, что-то нецензурное…

Видел, как некогда воспитанные студенты из аристократических семей вновь превращаются в лютых футбольных фанатов, которые пришли убивать за свою любимую команду.

Однако среди всего этого шума и хаоса я смог разглядеть один очень пристальный взгляд. Слегка светящийся… Внимательный.

Волгин стоял возле одного из выходов, прижавшись плечом к стене, и скрестив руки на груди. Он выглядел невозмутимо, но взгляд выдавал любопытство.

Смотри, Первый номер! Смотри внимательно. Рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся. И, возможно, даже здесь.

Поставив перед судьями пиалы с чайниками, я отступил на полшага:

— Представляю вашему вниманию! Новое блюдо-чемпион: отядзукэ «Полярная сова».

И на трибунах стало заметно тише. Летающие камеры, заметив, что я покинул станцию, истерично полетели ко мне.

— Эм-м… — неподалёку от судий стоял Леон Кавинский. Могу понять его удивление и недоумение, ведь издалека моё блюдо выглядело, как миска каши.

Естественно, так оно и было задумано. Но одно дело задумать, а другое — стоять возле арбитров и смотреть, как огромное количество зрителей одновременно шокированы тем, что ты принёс на финал… кашу.

— Что это? — с нескрываемым интересом спросила Мишель.

Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…

— Выглядит очень… странно. — честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.

— Отядзукэ. — повторил я.

— Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? — Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.

— Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. — господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: — Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон — рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.

— Звучит… спорно. — нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.

— Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.

— Вот это наглость, Господин Цареградцев! — радостно улыбнулся Раневский: — То есть, нам ещё и работать.