Но когда Анна положила трубку, то почувствовала не облегчение, а странную пустоту. Марина ни разу не спросила, как она держится после смерти тёти. Не спросила, тяжело ли ей одной. Не предложила поддержку.

Только работа. Контракты. Деньги.

«Ты сама такая, – напомнил внутренний голос. – Сколько раз ты точно так же говорила с клиентами? Без личного, только дело. Вы с Мариной одинаковые».

Анна поёжилась, хотя утро было тёплым.

Барсик вышел на крыльцо, потёрся о её ногу – уже сытый, просто решил составить компанию. Анна подняла его, устроила на руках. Кот тяжёлый, тёплый, урчащий. Она уткнулась лицом в его шерсть.

– Что я здесь делаю, Барсик? – тихо спросила она.

Кот промолчал, но его мурчание было красноречивым: «Выясняй сама, человек. Я просто кот».

К половине десятого Анна успела привести себя в порядок, приготовить себе кофе (эспрессо, двойной, без сахара – как обычно) и протереть столики в кафе. Всё было готово к открытию, кроме одного – витрина для выпечки стояла пустая.

Нотариус говорил, что Маша Сорокина приносит свежую выпечку каждое утро. Но что, если она не придёт? Что, если после смерти тёти Веры их негласный контракт перестал действовать? Анна не знала телефона Маши, не знала адреса её пекарни. Она вообще ничего не знала о том, как ведётся эта библиотека.

Тревога нарастала с каждой минутой. Анна ходила из угла в угол, проверяла телефон, смотрела в окно. Девять пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. Без двух десять.

Что, если никто не придёт? Что, если жители Цветочного не хотят, чтобы чужая москвичка вела их любимую библиотеку?

В боковую дверь – ту, что вела с улицы прямо в подсобку – постучали. Три коротких стука, потом пауза, потом ещё два. Какой-то особенный стук, видимо, опознавательный.

Анна кинулась открывать.

На пороге стояла девушка с огромной плетёной корзиной в руках. Корзина была накрыта льняным полотенцем в красно-белую клетку, из-под которого вырывался запах – такой запах, что у Анны мгновенно потекли слюнки. Свежее тесто, корица, карамель, ваниль, топлёное масло – целая симфония ароматов.

Сама девушка была такой же яркой, как её выпечка. Жёлтый сарафан в цветочек, белая футболка с вышивкой, рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого во все стороны торчали непослушные завитки. Лицо круглое, веснушчатое, губы накрашены ягодно-розовой помадой. А улыбка – широкая, открытая, искренняя – на всё лицо.

– О! – выдохнула она, и глаза её – зелёные, цвета молодой травы – засветились. – Вы Анна! Я Маша! Господи, как я рада, что вы наконец приехали!

Она протиснулась внутрь вместе с корзиной, поставила её на стол и обняла Анну – крепко, тепло, по-родственному, всем телом. Пахло от неё мёдом, корицей и чем-то ещё – может, ванилью, а может, счастьем, если бы оно имело запах.

Анна застыла. Она совершенно не была готова к такому проявлению чувств от незнакомого человека. В Москве даже друзья не обнимались при встрече – максимум лёгкое прикосновение щеками. Здесь же эта рыжая девушка обнимала её так, будто они не виделись двадцать лет, хотя встретились впервые в жизни.

– Я… здравствуйте, – выдавила Анна, неловко похлопывая девушку по спине.

Маша отстранилась, и Анна увидела, что её глаза блестят от слёз.

– Простите, я просто… – девушка смахнула слезу, рассмеялась сквозь всхлип. – Вера Павловна столько о вас рассказывала! Показывала фотографии, читала ваши статьи вслух, гордилась каждым вашим успехом. Я чувствую, будто знаю вас сто лет. И так рада, что библиотека не закроется!

Анна стояла, не зная, что ответить. Радость этой Маши казалась чрезмерной – слишком яркой, слишком открытой. Анна не привыкла к таким эмоциям. В её мире люди держали лица, контролировали чувства, не выплёскивали их на первого встречного.

Но Маша, похоже, жила по другим правилам.

– Спасибо, что ухаживали за библиотекой после… – начала Анна, но Маша уже разворачивала полотенце с корзины.

– Да что вы, это было само собой разумеющимся! – Она начала доставать выпечку, раскладывая на столе. – Я же не могла бросить это место! Вера Павловна была… – голос дрогнул, сломался на полуслове, – была для меня как мама.

Она остановилась, отвернулась, вытерла глаза ладонью. Анна видела, как дрожат её плечи.

– Извините, – тихо сказала Маша, всё ещё не поворачиваясь. – Я думала, что уже справилась. Но когда прихожу сюда… всё напоминает о ней. Каждая полка, каждая чашка.

Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Эта девушка правда любила тётю. Не просто уважала, не просто дружила – любила, как родного человека. А Анна, родная племянница, звонила раз в два месяца, между делом, на бегу.

– Когда я приехала в Цветочное четыре года назад, я никого не знала, – продолжала Маша, снова разворачиваясь к Анне. Глаза красные, но улыбка уже возвращается. – Сбежала из Воронежа после развода. Сняла маленькую квартирку, открыла пекарню на последние деньги. И в первую же неделю пришла сюда – в библиотеку. Просто посидеть, почитать, спрятаться от мира.

Она взяла пирожок из корзины, покрутила в руках.

– Вера Павловна сразу поняла, что со мной что-то не так. Принесла чай, села рядом, спросила: «Хочешь поговорить?» И я… я разревелась. Рассказала всё – про мужа, который ушёл к другой, про долги, про страх, что не справлюсь одна. А она выслушала, не перебивая. Потом сказала: «Ты справишься. Потому что ты сильная. Просто ещё не знаешь об этом».

Маша улыбнулась – светло, тепло.

– Она помогла мне со всем. Познакомила с людьми, посоветовала поставщиков, даже заказала рекламу в местной газете. А потом предложила: «Давай работать вместе. Ты печёшь, я продаю». И мы стали командой.

Анна слушала, и внутри росло странное чувство – не зависть, нет, но что-то похожее. Эта чужая девушка была рядом с тётей Верой последние четыре года. Пила с ней чай, разговаривала, смеялась. А Анна… Анна была далеко, в своей Москве, в своих делах.

– Вера Павловна часто говорила о вас, – тихо сказала Маша, начиная раскладывать выпечку в витрину. – Говорила, что вы очень талантливая. Что спасаете красоту прошлого. Но ещё говорила… – она запнулась, – что вы забыли, как останавливаться.

Анна вздрогнула.

– Что?

– Она говорила: «Анечка бежит по жизни, как будто её кто-то гонит. Боюсь, она так и не поймёт, что жизнь – это не только работа». – Маша посмотрела на Анну серьёзно. – Может, поэтому она и оставила вам библиотеку. Чтобы вы остановились. Хотя бы на месяц.

Анна отвернулась к окну. Горло сжалось. Тётя Вера видела. Видела то, чего Анна сама в себе не замечала. Или не хотела замечать.

– Сколько я вам должна за выпечку? – спросила она, меняя тему.

Маша не настаивала.

– Ничего. У нас с Верой был договор – я приношу, она продаёт, в конце месяца делим прибыль пополам. Меня это устраивает. Если вас тоже – продолжим.

Анна колебалась. Работать с человеком, которого видишь впервые? Но выбора не было.

– Хорошо. Попробуем. На месяц.

– Отлично! – Маша просияла. – Тогда давайте я покажу, что принесла, а вы сварите нам кофе. И я расскажу вам про Цветочное всё, что нужно знать. Иначе первую неделю будете плутать в местных правилах.

Они сели за столик у окна – тот самый, который, как объяснила Маша, был любимым местом тёти Веры. «Она говорила, что отсюда лучший вид на улицу и яблоневый сад», – добавила девушка.

Анна приготовила два капучино – себе и Маше. Кофемашина работала отлично, тётя явно вкладывалась в хорошее оборудование. Маша откусила круассан и закрыла глаза от удовольствия.

– Божественно, – пробормотала она. – Вера всегда говорила, что мои круассаны не хуже парижских. Хотя в Париже-то я и не была.

– Они правда очень хорошие, – согласилась Анна, пробуя. Слоёное тесто таяло во рту, масло было качественным, без лишней жирности.