Урсары многие века считаются лучшими специалистами по обучению животных, и укротители из долины Арьежа на выступление всегда одеваются цыганами.

Медведь занимает центральное место в карнавальных традициях Французских Пиренеев, департамента Восточные Пиренеи близ границы с Испанией, где распространены каталанский язык и культура. Медведю здесь также приписывали целительную силу.

В дома, где были больные эпилепсией или хореей (пляской святого Витта), приглашали montreur d’ours — укротителя. Лечение заключалось в поездке верхом на медведе. Считалось, для излечения достаточно девяти шагов. Дрессировщики также предлагали медвежий жир и рекомендовали мазать им новорожденных, чтобы росли крепенькими.

Здесь, кроме того, внимательно наблюдали, вылезет ли медведь из берлоги на Сретение, и в предсказании прихода весны руководствовались тем же правилом, что и с сурком. Известен еще один занятный (хотя и неподтвержденный) обычай: 2 февраля жители Пиренеев идут к медвежьим берлогам и прислушиваются. Верным признаком пробуждения считается pet de l’ours (медвежье пуканье). За долгие месяцы спячки в толстой кишке образуется плотная фекальная пробка, и, когда животное просыпается, под напором скопившихся газов она стремительно вылетает — в точности как пробка из бутылки. Это знаменует начало карнавального сезона.

В небольшой исторической области Валеспир в департаменте Восточные Пиренеи когда-то проводилось множество карнавальных мероприятий. Сейчас их осталось только три, и они тематически напоминают охоту на медведей. Они приурочены к Сретению, но точную дату каждый город определяет самостоятельно.

Охотничьи карнавалы проводятся в коммунах Пра-де-Молло, Сен-Лоран-де-Сердан и Арль-сюр-Тек. На церемонии открытия мэр получает от хозяина предыдущего фестиваля переходящую медвежью лапу, которую затем носят по городку.

Самым разгульным их трех считается фестиваль в Пра-де-Молло. Он же, скорее всего, и самый традиционный: у медведей здесь самые простые костюмы. Две сшитые овчины прикрывают тело актеров до колен, а из третьей сделаны грубые высокие колпаки. У медведей всегда при себе деревянный посох или трость. Медведь прилюдно намазывает лицо смесью сажи с маслом и издает раскатистый рык — показывает, что только что стал зверем.

При всяком удобном случае медведи норовят мазнуть сажей лица зрителей — на удачу. Обычай нам уже знаком, но из трех городков Валеспира он есть только в Пра-де-Молло — это доказывает наибольшую традиционность здешней версии медвежьей охоты. За зверем гоняются команды следопытов в современных охотничьих костюмах, с дробовиками, заряженными холостыми патронами.

Как ни удивительно, на этом празднике ловцы выступают фактически на стороне медведей: в карнавальный сезон все переворачивается с ног на голову.

Противниками медведей на фестивале в Пра-де-Молло выступают не охотники, а зрители. Они вопят, улюлюкают и дразнятся, стараясь спровоцировать косолапого, — надеются, что он измажет кому-нибудь лицо. Выбрав кого-нибудь в толпе, медведь предлагает схватку — бросает наземь посох. Согласный на бой зритель должен поднять посох и бросить его медведю.

Внимание медведя считается счастливым знаком, а приглашение к единоборству почитается за честь, поэтому редко отклоняется. Медведь и выбранный им зритель несколько раз перебрасываются посохом, потом косолапый хватает соперника, и начинается шутливая борьба. Медведь валит противника на землю и оставляет на его лице метку сажей. Заключается мировая: оба выпивают по глотку вина, а охотники палят в небо. Бывает, они сами высматривают в толпе и подгоняют к медведю подходящего соперника.

Охотничьи игры продолжаются целый день, пока все три участвующих в них медведя по одному не доберутся до главной площади. Там их ожидает погибель: брадобреи в белых блузах и шапочках — обычно местные старики. Особо зловещий вид придает им неестественный цвет выбеленных. Можно предположить, что реальный преклонный возраст экзекуторов подчеркивает их давнюю принадлежность к цивилизованному миру, в который следует ввести молодых диких медведей. Как бы там ни было, задача «белой» команды — схватить и обрить «черных» медведей, тем самым превратив обратно в людей.

О камень уже точится топор, и зловещие звуки не предвещают ничего хорошего. Брадобреи помахивают цепями и готовы скрутить медведя. Он не дается — ревет и потрясает посохом. Наконец зверя удается изловить, но он вырывается; его снова хватают, обвивают цепями и бросают на землю. Брадобрей с топором садится верхом, пресекая всякое сопротивление.

В дело вступает брадобрей с как будто бы бритвенным помазком, на котором нет мыльной пены. На самом деле помазком выглядит кус кровяной колбасы, который обмакнули в красное вино, чтобы полетели «брызги крови»: медведя надлежит не столько обрить, сколько спустить с него шкуру. Быстро справившись со сложным делом, брадобреи бросают в толпу «окровавленную» (забрызганную вином) шкуру, а медведь поднимается с земли, являя себя человеком.

Оркестр заводит традиционный наигрыш, зрители оживляются, берутся за руки, образуют круги и исполняют народный каталонский танец сардану, а затем расходятся по кофейням, где, смеясь, хвастаются мазками сажи на лицах.

Обряд бритья есть в программе всех трех фестивалей в Валеспире. Его смысл — в личной символической жертве юношей ради общего блага, своего рода инициации, переходе в мир людей с помощью пожилых цирюльников. Похожий урок публичного унижения преподают молодым холостякам на ритуалах с тасканием плуга или бревна. В обоих случаях драматически обыгрывается необходимость поступиться личными желаниями ради вступления в общину, которая базируется на крепких браках и рождении потомства.

Ряженые стараются побрить не только медведя, но и кого-нибудь из зрителей, и это вносит в действие комедийный элемент, присущий любому карнавалу (один из множества примеров мы видели в главе XI о болгарских кукерах, но их комические номера не обязательно предполагают имитацию кровопускания).

На карнавале в коммуне Сен-Лоран-де-Сердан к бритью медведя добавляют отсечение головы. Для костюма используют ненабитое чучело: голову помещают поверх головы ряженого, а его самого оборачивают свисающей шкурой. Такой натурализм — новшество 1940-х гг., ранее медвежий костюм шили из овчины.

В фестивале в Сен-Лоран-де-Сердане участвует больше персонажей, чем в Пра-де-Молло. Конечно, тут есть медведь Марти (в честь святого Мартина); есть Менайр — предположительно, предводитель охотников (на деле помогающий медведю); Гамарюс (неясыть) в костюме из перьев (безмолвный наблюдатель драматичных событий). Задача Кровавого Колбаса и Фигса — мазать зрителей «кровью» и соком инжира (фиги) соответственно. Ла Монака — два исполнителя, втиснутые в один костюм, изображают кого-то вроде сиамских близнецов. Брюэта (недоумок) — парень, наряженный младенцем, которого возят в тачке.

Старик со старухой одеты в какое-то тряпье и отталкивающие резиновые маски. С собой чета таскает допотопную грелку для постели в виде сковороды на длинной ручке с крышкой. Ряженые жгут в ней обрезки волос и окуривают густым противным дымом зрителей, особенно женщин в юбках. Грелку норовят сунуть под подол: согласно местному поверью, вонючий дым, поднявшись между ног, усилит женскую плодовитость. Как ни удивительно, большинство с удовольствием поддерживают игру.

На фестивале в коммуне Арль-сюр-Тек костюм у медведя на диво современный. Он представляет собой огромную голову в стиле «Маппет-шоу»[87] с клыкастой пастью. В начале праздника медведь-маппет прячется в лесу за городом, а охотники его находят и загоняют обратно в Арль-сюр-Тек, где на центральной площади и развернется представление.