Аульцы недолго терялись в догадках относительно убийцы. Ни для кого не было тайной то обстоятельство, что дочь одноглазого Мусы черноокая Мэдди охотнее танцует лезгинку с высоким и стройным Элсаном Яндиевым, чем с низкорослым и неуклюжим Ушурмой Буцусовым.

— Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, да пошлет тебе аллах здоровье и силу, — сказала старая Деши своему внуку-сироте и показала трясущимся пальцем на кремневое ружье, висящее на огромном текинском ковре, — тогда ты возьмешь его и застрелишь презренного убийцу твоего отца, как бешеную собаку.

Целых семь лет ждал маленький Дзах, когда станет мужчиной. Все эти годы он мысленно убивал своего кровника то кинжалом, то шашкой, то из ружья. И вот час возмездия настал: ему исполнилось четырнадцать лет. Старой Деши уже не было в живых, она ушла в Страну мертвых, так и не дождавшись сладкой минуты отмщения за безвременную смерть любимого сына. Поэтому мальчик заявил о своем решении отомстить убийце отца ближайшему родственнику — двоюродному дяде Бехо.

— Но ты еще мал для того, чтобы сразиться с Ушурмой, — возразил дядя, отводя в сторону глаза под пылающим взглядом племянника. — У него много родни, где тебе тягаться с ними.

— Кабаны целым стадом ходят по лесу, но волк один их может разогнать в разные стороны, — гордо сказал Дзах и, сняв со стены ружье, направился к Девичьему кургану. Взойдя на вершину, он положил ружье на место, где когда–то лежал убитый отец, и поднял перед лицом сложенные лодочкой ладони.

— Воллаги азим, биллахи азим ^[5]! — проговорил он горящими от волнения губами. — Я Дзах, сын Элсана, клянусь этой горой и солнцем, что не взойдет еще три раза на небе луна, как я найду и застрелю убийцу моего отца, если он даже спрячется от меня под землю!

Он сдержал клятву в тот же день.

Ушурма спал на мешках с зерном, которое он привез молоть на мельницу, когда его разбудил звонкий мальчишеский голос:

— Эй, трусливый шакал! Смотри за собой: я пришел за долгом!

Убийца, продрав глаза и увидев перед собой мальчишку, презрительно рассмеялся:

— Ты, наверно, забыл дома свои усы? Сходи за ними и по дороге вытри нос.

Мальчик еще плотнее сдвинул брови, выставил перед собой старую кремневку:

— Я твои усы положу под ноги моего отца, чтобы ему в Стране мертвых было обо что вытирать ноги.

Грохнул выcтрел. Убийца отца повалился с мешков на землю...

— Вот оно висит на стене, это ружье, — закончил рассказ Данел и стал набивать табаком трубку.

А гость крякнул и принялся оглаживать свои запорожские-усы.

— Ну ладно, — нарушил он первым затянувшееся молчание. — Месть — это понятно: у вашего брата-горца принято, щоб друг-дружку калечить, а як же вин, твой прадед, осетином сделался?

— Очень просто, — пыхнул табачным дымом Данел. — После того, что случилось, оставлять парня на родине уже было нельзя. Вот взрослые и отвезли Дзаха на моздокский хутор к знакомым осетинам, чтобы спасти от кровников. Там он вырос, женился на осетинке. У него родился сын Хаси. Хаси принял православную веру и, когда у него родился сын, назвал его Федором. Вот этот Федор и стал моим отцом, да будет он вечно в царствии небесном, — Данел с чувством перекрестился на образ Спасителя.

«Ну и князь! Живет хуже чабана», — усмехнулся гость и, скользнув взглядом по бугристым стенам жалкого турлучного жилища, остановил его на рваном пиджаке хозяйского отпрыска.

— Черкеску бы тебе надо, княжий сын, — подмигнул он ему дружески, — и ремень с наборами.

— Ремня он уже получил, клянусь прахом предков моих, — прищурился Данел. — А черкеска его осталась на дворе у Аксана Каргинова. Лето бы поработал хорошо, я б ему не только черкеску — сапоги купил и новую шапку. Не захотел — пускай в рваном пиджаке ходит.

Казбек при этих словах отца нагнул голову и переступил на глиняном полу обутыми в дырявые чувяки ногами.

— А що случилось? — заинтересовался гость.

— Э... на злосчастного камень и снизу катится, — вздохнул Данел и рассказал гостю о том, как появилось было в трудную минуту счастье в его хадзаре, а глупый сын взял да и выбросил это счастье за порог. — Аксан теперь назад муку требует, а что есть будем? — закончил он печальное повествование.

Чабан сочувственно покачал круглой головой.

— Знаешь шо, друже мий, — притронулся он рукой к колену хозяина дома, — давай своего хлопца мне в гарбичи. Ей-богу, дюже гарно получится. Походит вин с отарой весну да лето, заробит грошей, хлиба, а осенью до хаты вернется, в школу пойдет в новой черкеске с серебряным ремнем. Ну что, княже, поихалы со мною, чи як? — поглядел с добродушной усмешкой в Казбекову сторону.

Тот вместо ответа прошелся кулаком под своим носом.

— Клянусь небом, у тебя, ма халар, доброе сердце! — воскликнул Данел, бросив косой взгляд на побледневшую жену. — Но сможет ли наш сын быть полезным тебе?

— Вин хлопец шустрый. Запрягты в гарбу ишака да сварить кулеш на костре в степи дело немудрящее — справится.

— А далеко отсюда твоя отара, ма халар?

— Ни. За Курой, насупротив станицы Курской в бурунах.

— Платить ему будешь сколько?

— Пять рублей в мисяц и харчи хозяйские с билой кухни.

— Святой Уастырджи знал, в чей хадзар направить такого хорошего человека. Эй, наша хозяйка! — крикнул весело Данел. — Сходи к Хуриевым, возьми у них кувшин араки и заодно попроси Георга подковать утром коня нашего дорогого... Как тебя зовут, добрый человек? — повернулся он снова к гостю.

— Дядька Митро, — улыбнулся тот и огладил вислые, как у запорожца, усы.

* * *

Степь. Без конца, без края. Ровная, как доска, на которой мать раскатывает лапшу, и звонкая, как фандыр, на котором играет отец по праздникам. Звенит скованная утренником дорога под копытами коня, звенит жаворонок в голубом поднебесья и даже, чудится, сама даль с розоватыми от только что взошедшего солнца облаками звенит едва уловимым хрустальным звоном — то мелькают темными точками над горизонтом спешащие к своим гнездовьям журавли.

В душе у Казбека тоже звенит — он едет с этим здоровяком дядькой Митро в новую жизнь. Правда, радость поездки несколько омрачает разлука с матерью, но не к Барастыру же он уехал из родного дома, как сказал при прощании отец. Что ж тут страшного? Поживет лето с чабанами, заработает много денег — и снова в свой хутор.

— О чем задумался, княжий сын? — прервал его размышления рокочущий голос возницы. Он сидит в передке телеги, свесив обутые в огромные сапоги ноги к хвосту бегущего ленивой рысцой коня, и блаженно щурится на заглядывающее ему сбоку под шапку шаловливое солнце. — Не журысь, сынку, с дядькой Митром не пропадешь на этом свете. Ты погляди вокруг — до чего ж вольготно здесь душе человеческой! Ото я був в Моздоку — шагу не сделаешь, щоб кому не наступить на черевик. И як воны, бидны люды, живут в такой толкотне — ума не приложу...

— Что такое «не журысь?» — спросил Казбек.

Дядько Митро обернулся к своему пассажиру:

— Як бы тебе объяснить, щоб уразумел... Не печалуйся, стал быть, не горюй.

— А я и так не горюй, — весело сверкнул из–под лохматой шапки синими глазами мальчик. — Я с тобой ехат, дядька Митро, хоть на край света, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин.

— Кто ж це такый — Кузьма Жилин? — поинтересовался взрослый.

— Я не знай, так отец говорит. Наверно, ево начальник, когда армия служил.

— Молодец! Хорошо по-русски говоришь. Я вчера думал, что ты не бельмеса.

— Бельмеса, — улыбнулся Казбек.

— Кто учил, отец?

— Ага, отец. А еще сестра. Ево в город живет, очин много знает.

— Не «ево», а «вона», — поправил осетина украинец.

— Вона, — кивнул облезлой шапкой Казбек и снова улыбнулся.

— Сестра, это у которой муж в тюрьме?

— Да.

— За что ж вин сидит?

— За буква.

— За якусь таку букву?

— Который книга пишет, газэта пишет. Мой отец Данел эта буква Степану вез из станица, а Микал эта буква забирал, отца в тюрьма сажал.