На продажу шли самолеты и танки, списанные подводные лодки и ворованные ядерные материалы, государственные секреты и портянки, автоматы и гвозди, гранаты и дома, автомашины и земельные участки. В ход шли порой и драгоценные металлы: военнослужащие стали растаскивать отдельные узлы боевых машин, содержащие золото и серебро. На одной из авиабаз Войск ПВО на Урале, например, было таким образом разукомплектовано более 70 истребителей МиГ-23 и МиГ-25.
Преступники в погонах в течение трех месяцев снимали с боевых машин важнейшие блоки и передавали их в руки «золотой мафии». 8 килограммов золота, 60 килограммов серебра, 900 граммов платины и 300 граммов палладия — таковы результаты трехмесячного труда преступников-старателей в военной форме.
Все самое уродливое и самое низменное, что только могло быть присуще человеческой психологии, растеклось по малым и большим гарнизонам, по казармам, корабельным кубрикам и общежитиям.
Все это подкашивало боеготовность и морально-психологическое состояние войск. Стремление к алчной наживе любым способом, массовая воровская эпидемия в армии и на гражданке все чаще заставляли меня вспоминать: «Воруют, батюшка, воруют» — и думать о том, что такое положение дел на дрожжах дикого рынка возвращает Россию к «традиционным» низменным истокам…
— У ворующей власти, — говаривал мой друг и духовный наставник Петрович, — не может быть неворующей армии.
Летом 1993 года по служебным делам мне довелось побывать в подмосковном гарнизоне Кубинка. Вечером на полустанке ко мне раз пять подходили молодые люди в спортивной одежде и с характерной военной стрижкой. Осторожно спрашивали, не интересуюсь ли я «средствами самозащиты». Ради любопытства я попросил показать «товар». Набор был приличный. Он состоял из автомата Калашникова, десятка гранат Ф-1 и пары пистолетов Макарова. Цены были ниже европейских. Когда я пообещал подумать, меня предупредили, чтобы я хорошенько подумал на этом, а не на том свете.
Вскоре я узнал о крупном хищении оружия в гарнизоне.
…Уже год велось следствие и на Балтфлоте: там продали за границу крейсер, и до сих пор командование БФ не может получить вырученные деньги. Бесследно исчезли на флоте и почти 600 тыс. тонн угля вместе с авторами «топливной сделки».
И в далеких гарнизонах, и в столице под носом у властей военные все больше осваивали премудрости торговли материальными ценностями и оружием: некоторые слушатели Бронетанковой академии и курсанты Военного университета попробовали свои силы на ниве воровства и сбыта автоматов и пистолетов. Правда, никого из них не осудили: пойманного с поличным майора Сергея Суровикина по звонку «сверху» приказано было освободить из-под стражи под подписку о невыезде. Гарнизонная военная прокуратура лишь смиренно развела руками — майор был родственником какой-то крупной шишки.
При странных обстоятельствах ушли от наказания и не-состоявшиеся военные переводчики, арестованные вскоре после того, как они похитили несколько десятков «Калашниковых» в родном вузе. Даже следователи Московской военной прокуратуры не могли сказать мне, где находятся курсанты, на которых были возбуждены уголовные дела. Влиятельные отцы-генералы, в том числе и служащие на высоких министерских постах, основательно упрятали своих чад от кары Фемиды.
ЗЕРКАЛО
…Армия, которая по изначальному своему предназначению обязана была являть обществу образец организованности, высокой нравственности и даже некоего рыцарства, все больше превращалась в криминально-воровскую малину, где властвовали законы наживы и обмана.
Природа армии в посткоммунистическое время во многом была зеркальным отражением физиономии политического строя, утверждавшегося в России. Тут тоже, как и в высших государственных кругах, было свое, почти сплошь коррумпированное руководство, многие представители которого алчно стремились пользоваться моментом в целях обогащения.
Тут же была и своя каста «новых русских генералов», купающихся в роскоши и бдительно стерегущих устоявшийся порядок вещей. Тут была и гигантская колония старших офицеров, все больше промышляющая в тайном бизнесе. Левые приработки становились для многих из них естественной частью службы и возможностью дотянуть до определенного контрактом срока, чтобы уйти из армии.
Была тут и армада безденежных, бесквартирных войсковых и флотских офицеров-трудяг, измотанных острым дефицитом солдат, матросов, запчастей, стройматериалов, содержащих полуголодные семьи и все больше теряющих смысл службы.
И была еще масса людей: плохо накормленные, плохо обмундированные и плохо воспитанные, они исповедовали идеалы жизни «братков» на гражданке и брали себе в пример героев крутых боевиков в телевизорах, которые день и ночь выплескивали в казармы и матросские кубрики тонны человеческой крови и оглушали восхищенных пацанов в погонах отменной стрельбой по живым мишеням.
Я часто думал об этом, когда читал очередные сообщения о групповых расстрелах в караулах и побегах солдат из частей с оружием.
Уже семь лет армию кормят обещаниями военной реформы.
Уже семь лет армию держат на голодном финансовом пайке.
Уже семь лет армию приучают к мысли, что России ничто не угрожает и что такого сборища военных людей ей не нужно: слишком накладно для дышащей на ладан экономики.
Армия, которую собственные политики убеждают в отсутствии вероятных противников, неминуемо начинает загнивать и разлагаться. Она теряет смысл своего существования. Она становится похожей на женщину, которая испытывает равнодушие к собственным морщинам, к дыркам на чулках, к выпавшим зубам…
Тотальный развал порождал в войсках пессимизм и уныние.
Нет для человека военного ничего страшнее осознания своей ненужности государству. Этот военный человек хорошо видел, что происходит откровенное разворовывание страны.
Этот военный человек, давясь черными пайковыми макаронами с килькой в томатном соусе, очень хотел понять, ради какой идеи он обречен на служебную каторгу. Высокие слова о долге, о России на голодный желудок усваиваются плохо. Еще хуже они усваиваются, когда военный человек видит несправедливое устройство государства, которое он призван защищать.
Такие невеселые мысли роились не только в моей голове. Часто хотелось знать, что думают обо всем этом наши действующие и отставные военачальники. И в этом своем желании я был не одинок — многие жаркие дискуссии арбатских офицеров свидетельствовали о том же.
Мы очень хотели понять, что с нами происходит, что происходит с Россией. И потому внимательно вслушивались в слова тех, кто больше нашего послужил и больше нашего видел. Однажды командующий Воздушно-десантными войсками генерал-полковник Евгений Николаевич Подколзин сказал жестокие и замечательные слова:
— Всегда для армии идеологией был и будет патриотизм, верность долгу, присяге и дисциплине. Но дело в том, что сегодня в людях размыта вера в истинность и ценность этих идеалов. И в обществе, и в армии. Что сегодня Родина для солдата? Его деревня где-нибудь под Тулой или Смоленском, где по пол года не видят зарплаты, где закрылся давно магазин, стоят без солярки трактора, не работают медпункты. Или Родина — это фешенебельные московские рестораны, казино, «Мерседесы» банкиров и полуголые девочки из рекламы? Что для них Родина? И за что воевать и умирать? На эти вопросы каждый человек в погонах ищет ответ сам. Офицер в Чечне за свой миллион каждый час рискует жизнью. Его семья в это время мыкается без квартиры, где-нибудь в снятой комнатушке, а то и в углу казармы, отгороженная щитами, а напротив казармы достраиваются шикарные особняки для «новых русских». Социальное неравенство, пропасть между «новыми русскими» и народом — это очень серьезная болезнь. И она собирает свой «урожай». До 50 % выпускников военных училищ бросают военную карьеру и уходят в коммерцию, в бандиты, куда угодно, но только не в армию, которая сегодня не может дать никаких социальных гарантий. Ни квартиры, ни достойного жалованья, ни социального статуса, ни даже гарантий на будущее — вдруг очередное сокращение?..
