Несмотря на это, Ленин оптимистически оценивал перспективы дальнейшего развития; он полагал, что капиталистическое фермерское производство является более продуктивным, нежели традиционное крестьянское хозяйство. Соответственно, по его мнению, уравнительная общинная система должна быть разбита на несколько крупномасштабных фермерских хозяйств и основную массу населения, относящуюся к категории безземельных работников. Данный процесс, который Ленин именовал «разложением крестьянства», за счет формирования рынка рабочей силы стимулировал экономическое развитие. Аналогичное влияние он оказывал на внутренний рынок готовой продукции, так как в этой ситуации крупным фермерским хозяйствам требовалась закупка оборудования фабричного производства, а безземельным работникам — одежда и продовольствие, которые ранее они производили за счет собственного хозяйства. Поэтому Ленин был убежден: капитализм успешно функционирует, создавая фундамент для возрождения экономики страны! При этом не меньшую уверенность он выражал и в том, что из-за стремительного прогресса, подавляющего рост уровня заработной платы городского населения, а также в силу усиления процесса поляризации общества в сельской местности конечным пунктом капиталистического пути развития станет революция. Можно предположить, что события 1905–1907 гг., а также Октябрь 1917 г. являются наглядным подтверждением его теорий. Однако все ли так просто на самом деле?
В своей оценке способности России к самостоятельному и устойчивому росту Александр Гершенкрон был настроен куда менее оптимистично. Как и Ленин, он соотносил проблемы Российской империи с наследием крестьянской земельной общины, критикуя те же самые ее недостатки. В том же, что касается вопроса «разложения крестьянства», их мнения расходились. Если Ленин увязывал с этим процессом становление внутреннего рынка страны в целом, то Гершенкрон, напротив, полагал, что не крестьянство, а именно государство являлось основным потребителем промышленной продукции, в первую очередь в рамках реализации своей программы масштабного железнодорожного строительства. К 1913 г. протяженность железнодорожных путей в России составляла 70 156 км (Хромов. 1950, 462). Высокие таможенные пошлины подстегивали спрос на отечественное производство локомотивов и рельс. Показатели промышленного производства росли стремительными темпами, причем выпуск товаров производственного назначения составлял необычайно высокий процент от общего объема промышленного производства. Как отмечал Гершенкрон, рост экономики российского государства был весьма сомнительным достижением — он целиком зависел от государственной поддержки, при этом не создавая предпосылок для массового повышения уровня благосостояния граждан. Именно хроническая нищета деревни стала ключевым фактором, который привел к революционным вспышкам 1905–1907 гг. и 1917 г.
К столь же пессимистичным выводам пришли аналитики российского делового мира и истории его взаимоотношений с государством. Их исследования продемонстрировали, как политика государства и русская культурная традиция подавляли предпринимательскую инициативу и препятствовали становлению коммерческого общества западного типа. В отличие от Гершенкрона, сторонники этого направления считали, что «развитие страны, прежде всего, сдерживалось государственными структурами и их политикой, а не отсутствием спроса, и, следовательно, необходимостью создания суррогата внутреннего рынка». Эти барьеры включали «неопределенность прав собственности и ограниченный доступ к капиталам, рынкам и навыкам» (Карстенсен и Гуров. 1983, 355). Ярким тому примером может служить корпоративное право. Вместо инкорпорирования путем простой юридической регистрации, что являлось обычной практикой в Японии и других развитых странах, российская «концессионная система инкорпорирования, позволяющая затянуть процедуру одобрения уставов, препятствовала свободному появлению корпораций». Причем часто в те варианты уставов, которые проходили одобрение, вносились условия, налагающие ограничения на права собственности и свободу деятельности. Иными словами, успешность бизнеса в значительной степени зависела от государственной поддержки. Тарифы, субсидии, процентные ставки могли подлежать произвольному изменению по воле бюрократии (Оуэн. 1995, 21–22). В основе политики империи лежал отнюдь не тот тезис Адама Смита, согласно которому взаимодействие личных интересов производителей способствует повышению благосостояния общества. Вместо этого государство настолько жестко контролировало частное предпринимательство, что даже сама вероятность спонтанного роста была минимальной.
Мнение современных исследователей и аналитиков экономической истории заключается в том, что четкое определение прав собственности и стабильные законодательные рамки способствуют капиталистическому росту, тогда как произвольное регулирование, высокие транзакционные издержки и коррупция ему препятствуют (Норт и Томас. 1973; Норт. 1990). Правовая система и деловая среда в Российской империи этим требованиям не соответствовали. «Какой бы решительной ни была экономическая политика царского правительства, она создавала прочный фундамент законности» (Оуэн. 1995, 28). В этом отношении ситуация в России в 1900 г. сильно напоминала 2000 г., а также повторяла неудачный опыт многих капиталистических стран третьего мира.
Подобные черты были далеко не случайны в российской политике. Они лишь являлись отражением распространенного и глубоко укоренившегося антикапиталистического восприятия русского человека, а также крайне реакционных интересов царя. По словам МакДэниэла (1988, 17), «прочность и законность капитализма зиждется на трех институтах: частная собственность, закон и контрактные отношения — на триаде, которая в силу автократичности политической структуры в России была развита очень слабо. Без этих трех условий в стране не существовало стабильного фундамента для развития предпринимательских прав и коммерческой инициативы». Карстенсен и Гуров (1983, 353–354) выделяли три школы, боровшиеся за влияние на политику царя. Традиционалисты, подобные Плеве, открыто противостояли веяниям индустриализации и модернизации, в том числе внедрению западной системы собственности и права. Индустриали-заторы, как Витте, полагали возможной индустриализацию без модернизации. «Эти сторонники индустриализации крайне редко были склонны допускать, не говоря уже о том, чтобы включать официальные заявления, необходимость существенных институциональных реформ, особенно тех реформ, что могли бы ограничить власть и подорвать легитимность центра». Наиболее склонными к трансформации основополагающих институтов российского государства были модернизаторы. Выдающимся представителем этого направления был Столыпин. И хотя ему удалось инициировать проведение весьма важной аграрной реформы, все же эта группа была довольно немногочисленной. В результате влияние Столыпина еще до его убийства было серьезно ослаблено деятельностью традиционалистов. В связи с этим следует отметить один любопытный факт: все наследники царского престола обязаны были прослушать курс лекций по экономике, в котором подчеркивались преимущества частной собственности и ограничения государственного вмешательства. И все же в период своего правления Николай II, чья экзаменационная работа по итогам курса получила удовлетворительную оценку, впоследствии не стремился применять полученные знания на практике (Оуэн. 1995, 28; Ананьич. 1983, 136).
Несмотря на то что многие исследователи придерживались весьма пессимистичной трактовки перспектив развития экономики Российской империи, существует другая школа, представители которой более оптимистично оценивают тенденции экономического развития страны. По их мнению, Россия, действительно, встала на путь быстрого экономического роста по западной модели. Так, пессимизм бизнес-историков подвергал сомнению в своих работах Миронов (2000), утверждая, что в России, напротив, шли процессы становления законодательной системы и формирования гражданского общества, что в итоге должно было стимулировать переход к западному пути развития — европейскому образцу. Аналогичную точку зрения можно проследить в работах Грегори (1994), чья интерпретация перспектив экономического развития страны отличалась столь же позитивной оценкой. Его работа заслуживает внимания прежде всего в силу практического вклада в изучение двух вопросов: оценки национального дохода в России в период в 1885–1913 гг., в рамках которой он скрупулезно отмечает показатели роста экономики страны и демонстрирует его стремительность, и вывода о том, что очевидный рост производительности сельского хозяйства внес значительный вклад в рост ВВП страны. Факты, подтверждающие повышение объема выпуска сельскохозяйственной продукции, позволяют оспорить утверждения Гершенкрона о предполагаемом застое в аграрной сфере, вызванном укреплением института общинного землевладения.
