С учетом вышесказанного можно отметить, что если так сложно доказать вероятность достижения Россией темпов роста, аналогичных показателям Германии, то вряд ли можно допустить, что возможна такая историческая перспектива, при которой России удалось бы сократить разрыв с Западной Европой, ведь такой рывок требовал бы еще более высоких темпов экономического развития. Утверждение же о том, что капиталистический путь развития позволил бы России достичь уровня жизни, как во Франции и Великобритании, предполагает, что в период в 1913–1989 гг. темпы роста душевого ВВП должны были бы составлять около 3,3 %. Только в этом случае к 1989 г.

Россия могла бы с 1488 дол. в 1913 г. подняться до уровня в 18 тыс. дол. В мире есть только одна страна, которой удалось совершить такой скачок. В 1913 г. доход на душу населения в Японии примерно был равен российскому показателю, а к 1989 г. объемы производства японской промышленности сравнялись с западноевропейскими показателями. Так на каком основании мы должны поверить, что капиталистическая Россия была бы похожа сегодня на Японию и достигла бы вершин мирового рейтинга? И где гарантия, что она не осталась бы где-то позади, довольствуясь серединой или даже нижними позициями в списке экономического развития.

Очевидно одно: источники экономического роста в XX в. исчерпали свой потенциал, а значение ключевых факторов кардинально изменилось. Так, главным двигателем экспансии аграрного сектора был рост цен на пшеницу. После Первой мировой войны, когда произошел резкий спад цен в этой отрасли, остановилось и освоение пахотных земель по всему миру. В 1930-е гг. — годы Великой депрессии, когда цены на зерно достигли минимума, начался обратный процесс: вывод земель из сельскохозяйственного фонда. Сталин стяжал дурную славу, предлагая крестьянам продавать зерно государству по очень низким ценам. Однако совсем не очевидно, что цены на Украине были ниже, чем в то же самое время в Саскачеване (провинция в Канаде. — Примеч. пер.). И если бы Россия пошла по капиталистическому пути развития, то российский «пшеничный бум» окончился так же, как в Канаде, Австралии и Аргентине. Ее ожидало такое же резкое замедление темпов роста доходов, которое наблюдалось в этих странах.

Повышение производительности сельскохозяйственной отрасли также не гарантировало продолжения аграрной экспансии. К 1913 г. показатели урожайность российского сельскохозяйственного земельного фонда достигли уровня урожайности американских равнин и канадских прерий, который сохранялся вплоть до начала Второй мировой войны; именно в этот период началось массовое использование химических удобрений, которые позволяли резко повысить плодородие почвы. Этот способ применялся и в Советском Союзе^[16], однако следует подчеркнуть, что до 1950-х гг. в распоряжении крестьян в России практически не было способов повышения производительности данной отрасли, поэтому дальнейший прогресс в этом направлении был невозможен.

Свой вклад в рост экономики страны до 1913 г. внесло расширение промышленного сектора. Перспективы его развития также крайне неоднозначны. Рост тяжелой промышленности базировался на спросе, созданном масштабным строительством железнодорожных путей, а к этому времени влияние данного фактора существенно снизилось, поскольку основная часть железнодорожной сети уже была завершена. В 1870–1913 гг. протяженность железных дорог возрастала на 4,5 % в год и с 10,7 тыс. км увеличилась до 70,2 тыс. км. К концу 1980-х гг. произошло удвоение этой цифры, однако ежегодный прирост снизился до 1 %^[17]. Плохие перспективы развития сельского хозяйства сделали даже такой уровень строительства непривлекательным. Зачем прокладывать новые пути, если обрабатывать землю стало невыгодно? К 1913 г. строительство железных дорог утратило свое значение как двигатель экономического роста.

Легкая промышленность обладала более высоким потенциалом экономического роста. В начале XX в. развитие Японии обусловливалось расширением экспорта хлопчатобумажных товаров. Аналогичная возможность была и у России, но здесь сыграло свою роль повышение таможенных пошлин, в результате которого уровень российских цен превысил общемировой показатель и сделал экспорт продукции невыгодным. Производитель оказался прикованным к внутреннему рынку, а в свете вероятного спада в аграрном секторе перспективы легкой промышленности оказались довольно мрачными. Изменить таможенную политику было непростой задачей: тарифы на ввоз сырья были призваны стимулировать выращивание хлопка-сырца в Центральной Азии, а пошлины на конечные товары позволяли обеспечить эффективную политику протекционизма. Для достижения успеха на мировом рынке требовалось ведение свободной торговли сырьем, что подвергало опасности бизнес отечественных производителей — перспектива для России непривлекательная и маловероятная.

Наиболее вероятным представляется сценарий, в котором Россия влачит жалкое существование, обусловленное высокими налогами и медленным экономическим ростом. Здесь неизбежно проведение параллелей с Латинской Америкой: резкое падение цен на сырье после окончания Первой мировой войны привело к торможению экономического роста на всем континенте. Попытки индустриализировать экономику, используя инструменты политики импортозамещения, защищенного высокими таможенными пошлинами, способствовали развитию городов, однако темпы роста экономики оставались крайне низкими. С учетом того, что потенциал прочих источников роста был исчерпан, для капиталистической России подобная модель представлялась наиболее удобным решением. То есть в будущем российская экономика скорее всего повторила бы судьбу Аргентины, а возможно, даже Индии, но вовсе не Германии или Франции.

Проведенные недавно исследования феномена экономического роста в очередной раз продемонстрировали высокую роль образования для успешного развития страны; именно низкий уровень образования и грамотности населения стал одним из важных факторов отставания стран Латинской Америки от государств Европы и Северной Америки. К началу Первой мировой войны 90 % населения Канады, США и Западной Европы имели образование (ЮНЕСКО. 1953, 55; 1975, 89, 108, 121). В Аргентине же данный показатель составлял только 64 %, в Чили — 50 %, в Бразилии — 35 %, в Мексике — 34 % (ЮНЕСКО. 1957, 86, 136, 50, 95).

Но хотя по уровню грамотности население латиноамериканских стран отставало от европейского населения, многие азиатские и ближневосточные государства этого периода не могли похвастаться даже такими цифрами. Так, доля грамотного населения в Индии составляла лишь 7 %, а в Египте — приближалась к 8 %. (ЮНЕСКО. 1957, 58, 52). Имея в этот период около 38 % образованного населения, Россия намного опережала большинство отсталых стран Азии, но все же она находилась на одном уровне с наименее развитыми странами латиноамериканского региона, не говоря уже о колоссальном разрыве с лидерами промышленной эпохи. Даже эти показатели были прогрессивными для имперской экономики, поскольку еще в 1897 г. образование имел лишь 21 % взрослого населения. И все же отставание по-прежнему было колоссальным (Крисп. 1978, 389, 391), что существенно омрачало перспективы экономического роста.

Единственным для России вариантом развития событий, который позволял избежать повторения судьбы Латинской Америки, была японская модель роста. Однако, как уже отмечалось, это была далеко не самая вероятная перспектива: Япония развивала конкурентоспособную текстильную промышленность, не прибегая к тарифным инструментам, эта политика была ей навязана западными державами, что исключало возможность ее реализации в России (Локвуд. 1968, 19, 539).

В более общем контексте вызов Запада способствовал возникновению в Японии долгосрочных перспектив модернизации социальных, экономических и политических институтов. В России же власть была сосредоточена в руках деспотичного самодержца, стремящегося к сохранению традиционного политического императива. За период с 1870 по 1910 г. Японии удалось поднять уровень грамотности населения с 30 до 70 % за счет внедрения обязательного образования (Тайра. 1978, 196–197). В этой области Россия отстала от нее, как минимум, на одно поколение. Произвольное вмешательство бюрократии в деловые сферы порождало неопределенность и стимулировало рост транзакционных издержек, а также политические репрессии, ставшие причиной обострения классовых конфликтов. Все эти факторы тормозили процесс формирования неофициальных сетей и добровольных объединений, которые, согласно недавним заявлениям Роберта Путнама (1993, 152–162), являются ключевыми факторами капиталистической модели роста. Именно этих ассоциаций — основополагающих элементов гражданского общества — в посткоммунистической России нет, что делает ее весьма схожей с Россией эпохи царизма. Сегодня бизнес-историки подчеркивают, что государство подавляло развитие современной капиталистической активности: «Автократическое правление и культурная враждебность к Западу, кажется, объединились в стремлении воспрепятствовать появлению институтов капитализма и отношений, благоприятных для совместных предприятий». Именно поэтому Оуэн (1995, 11–12) имел основания говорить о «схожести между имперской Россией и постсоветскими государствами, с одной стороны, и странами третьего мира — с другой». Эти правовые и культурные различия эквивалентны разным траекториям изменения уровня доходов, характерных для этих регионов в период с 1913 г.^[18] Царскому правлению не хватало дальновидности, чтобы повести Россию по модернизационному курсу Японии, однако и общество было не настолько гибким, чтобы последовать этому курсу. В данной ситуации нельзя сделать однозначный вывод. Но совершенно очевидно, что не будь в российской истории таких реалий, как коммунистическая революция и пятилетки, Россия нашла бы свое место в мировом рейтинге где-то между Индией и Аргентиной.