Мой внутренний счетовод, слегка придя в себя, робко попытался оценить эту красоту в рублях, но быстро сдался. Такое не сдают в ломбард. Подозреваю, за эту «безделушку» в ломбарде Изнанки могут вынуть душу вместе с квитанцией.

Я медленно поднялся, отряхнул джинсы, поправил бинт на голове и побрел в сторону магазина.

Утреннее Чернопрудово выглядело так, будто ночью тут ничего не происходило. Тополя стояли мокрые, трамвайные рельсы блестели, на лавочке у девятиэтажки уже сидел дед в трениках и осуждал взглядом весь мир сразу.

А я вертел в пальцах перстень, тяжелый, как совесть должника. То совал его в карман, то снова доставал и разглядывал. Было что-то гипнотическое в игре света на чёрно-оранжевых осколках.

— Значит, так, — сказал я вслух, шагая к магазину. — Разбираем ситуацию. Меня поцеловала девушка. Первый раз в жизни, между прочим. Потом из девушки вылезла неведомая хтонь, надела на меня ювелирку и сказала, что я ничё такой. А потом уехала на трамвае со скелетом за рулем.

Дед на лавочке покосился на меня, словно что-то услышал, но осуждать не перестал. В нашем районе забинтованный студент, разговаривающий сам с собой, явно не входил даже в десятку странностей.

Я поднял руку и посмотрел на камень. Оранжевый, расколотый изнутри на десятки осколков, и все они держались вместе непонятно на чем.

Как моя психика примерно на двух чашках кофе.

— Вопрос номер один: сколько за такое дадут в ломбарде?

Пятерня сама собой сжалась в кулак. Нет. Стоп. Во-первых, любой оценщик, глянув на этот камень через лупу, либо вызовет полицию, либо экзорциста. Или я смогу сочинить сказку про магнитные поля или невидимый клей?

Не, вряд ли. У меня ещё не настолько язык подвешен, чтобы так виртуозно лапшу вешать. Вот Директор бы точно смог, но ему на проблемы подчиненных начхать.

Во-вторых, если верить тете с расколотыми глазами-солнцами, эта штука работает как VIP-пропуск от хозяев Садового кольца. Сдавать дипломатический паспорт за десять тысяч рублей может только клинический идиот.

А я не идиот. Я домовитый.

— В сейф под кассу, — постановил я. — Носить на смене нельзя, Директор точно спросит, откуда у кассира сторонние покровители. А объяснительную «меня поцеловала ветеринарша, дальше не помню» даже я бы не принял.

У входа в магазин я остановился и придирчиво оглядел фасад. Свежий, целехонький, будто ночью его не выносила хтоническая жена в бигуди из колючей проволоки. Система отстроила все до кирпичика.

Зато я четко видел проблему.

— Обзор, — сказал я неоновой вывеске. Буква «О» сочувственно подмигнула. — Из окошка видно метра три перед дверью, а рольставни жрут половину и этого. Нужна камера над входом. Широкоугольная. С ночным режимом.

Мысленно я уже открывал каталог Терминала и морщился от цен. Ладно, после премии в тридцатку можно себе позволить. Безопасность окупается, это вам любой параноик скажет.

Внутри магазина пахло хлоркой, боевой славой и слегка рассолом. Источник рассольного запаха стоял на прилавке и мирно спал. Толик прижался бледной щекой к стеклу банки, глаза закрыты, изо рта поднимались редкие пузырьки. Кусочек укропа застрял у него в брови, придавая герою обороны неожиданно богемный вид.

Я щелкнул ногтем по стеклу.

— Подъем, боец. Совещание.

Толик всхрапнул, дернулся и открыл мутные глаза.

— А⁈ Че⁈ Атас⁈ — банка качнулась. — Денчик, ты? Фух… Приснилось, что меня закатывают. В смысле, навечно. В погреб. С помидорами.

— Расслабься, помидоры кончились. Вопрос есть. Ты в районе всех знаешь, так?

— Обижаешь, — Толик приосанился, насколько может приосаниться голова в трехлитровой таре. — Я тут каждую собаку знаю. И каждого, кто собак ест, тоже.

— Отлично. Что скажешь про Расколотую Госпожу?

В банке повисла пауза. Толик пошевелил бровями, укроп съехал ему на веко.

— Это которая с рынка? Валька-Треснутая? Так она не госпожа, она рыбой торгует. А расколотая, потому что муж ее в девяносто восьмом…

— Нет, Толик. Сущность. Древняя. Глаза как расколотые оранжевые солнца, сила такая, что тело сковывает за секунду.

— А-а-а! — просиял он. — Так бы и сказал. Не, братан, не слыхал. Но по описанию похоже на тетю Розу из шестого подъезда, когда ей за квартплату напомнишь. Взглядом бетон плавит, зуб даю.

Я вздохнул и зашел с другого края.

— Ладно. А хозяева Садового кольца? Старая кровь, могучие сущности Изнанки?

Тут Толик оживился по-настоящему. Даже попытался сплюнуть сквозь зубы, но слюна привычно стекла по внутренней стенке банки.

— Тьфу, ну ты спросил! Знаю, конечно! Депутаты это, Денчик. Сидят там у себя в центре, жируют, народную кровушку пьют литрами. Старая кровь, новая кровь, им без разницы, лишь бы халявная и погуще. У меня кореш Витек в двухтысячных к ним на митинг ходил, так его так отоварили, что он потом полгода…

— Толик.

— Че?

— Я про нечисть спрашиваю. Про потустороннее.

— Так и я про них же! — искренне возмутилась голова. — Ты думаешь, они люди, что ли? Ты хоть раз депутата вблизи видел? Вот. И не увидишь. Потому что днем они не выходят.

Я потер переносицу. Внутренняя энциклопедия Изнанки в очередной раз выдала статью из раздела «Дворовая политология».

— Понял. Спасибо за консультацию, эксперт.

— Обращайся, — Толик благодушно булькнул. — Слыш, а за консультацию положено это… гонорар. Капни пивка через крышечку, у меня после ночи горло дерет. Я, между прочим, тоже оборону держал! Морально!

— Ты орал «иди сюда, фраер» тени, у которой было одиннадцать рук.

— И че? Она застремалась!

— Она тебя даже не заметила.

— Это тактика такая, — важно сказал Толик. — Психологическое давление.

Спорить с трехлитровой банкой в семь утра я был морально не готов. Вместо этого я взял ее двумя руками, перенес на стеллаж за кассой и аккуратно развернул лицом к стене.

— Э! Э-э-э! Денчик, ты че творишь⁈ Мне тут в штукатурку пялиться⁈

— Скоро дневные покупатели пойдут. Объяснять бабе Клаве, почему у нас на прилавке голова разговаривает, я не нанимался. Постой пока рассолом. Помедитируй. А пива ночью долью.

— Беспредел, — глухо донеслось от стены. — Ветерана обороны мордой в угол… Я, может, в интернет пожалуюсь!

— У тебя рук нет.

— Голосовым наберу!

Из своей коробки у прилавка выбрался Котя, потянулся всем рыжим телом и посмотрел на меня с видом начальника, принимающего доклад.

— Пойдем, начальник, — сказал я. — Обход территории.

И мы пошли. Котя трусил рядом, задрав хвост, как флагшток, а я вслух проводил ревизию.

— Смотри, какая картина. Камер у нас три. Одна в торговом зале, в углу, — я ткнул пальцем в потолок, Котя послушно посмотрел туда же. — Одна на складе. Одна на заднем дворе. Вопрос к тебе, как к специалисту: этого хватит?

Котя коротко мякнул.

— Вот и я думаю, что нет.

На складе пахло мокрым картоном и тиной из шахты подъемника. Я прошел вдоль стеллажей и остановился под вентиляционной решеткой у потолка. Той самой, через которую в свое время в мою жизнь вполз Толик, тогда еще в комплекте с телом и олимпийкой «Abibas».

Решетка стояла на месте, но прутья изгибались наружу волной. Кто-то когда-то просто взял и раздвинул стальные прутья руками, как занавеску.

— Видал? — спросил я Котю. Кот сел и уставился на решетку не мигая. Хвост его начал медленно ходить из стороны в сторону. — Вот именно. Гнутая. Толик ее силушкой богатырской разжал, а Толик, между нами, не силач, а алкаш. Значит, тварь покрепче пройдет тут, как через турникет без валидатора.

Котя издал тихий утробный звук, который я решил трактовать как «согласовано, принять меры».

— Меры такие. Первое: решетку усилить, наварить прутьев. Второе… — я почесал забинтованный затылок и тут же пожалел об этом, — а что, если туда ловушку? Смотри, логика. Тварь лезет через вентиляцию, замыкает контакт, получает разряд. Провод кинуть от щитовой недалеко. Ток у нас аномальный, от «Урала», может, он им еще и невкусный?