— Совсем ничего?
— Совсем. — Тут его лицо вдруг приняло тревожное выражение. — Слыш, Денчик… а ты чего спрашиваешь-то? Оно что, нашлось?
— Есть подозрение, что оно гуляет само по себе.
Пауза. Долгая, с пузырями.
— В смысле «гуляет»⁈ — банка заходила ходуном, зазвякала по полке. — Мое тело⁈ Само⁈ Без меня⁈ Это че вообще за беспредел! А если оно, прикинь, в ларек зайдет, пива себе купит, а я тут сиди в рассоле давись⁈ Это же… это же кража личного имущества! Денчик, ты авторитет, разрули! Оно мое, я на него документы имею!
— Какие документы, Толик… — вздохнул я.
— Ну… родинка на плече! Шрам от арматуры на голени! Наколка «Витек» на предплечье!
— Ты же Толик.
— А это отдельная история, — он насупился. — Витек мне двушку был должен, вот и… короче, не суть, забей. Суть в том, что тело мое, и если его кто увел, я тому кадык вырву!
Я не стал уточнять, чем именно он собрался рвать кадык. В таких беседах главное вовремя остановиться.
— Ладно. Работаем с тем, что есть. Если что-то почувствуешь, любой сигнал, любое покалывание в несуществующей пятке, докладывай сразу.
— Обижаешь, братуха. Я ж на посту, — Толик приосанился, насколько может приосаниться голова. — У меня знаешь какая чуйка была? Я ментов за квартал чуял. Правда, тело чуяло, а оно теперь… а, ну да.
Логика замкнулась, и Толик заметно приуныл. Я развернул банку лицом к стенке, потому что скоро вечерний поток, а объяснять бабушке с кефиром, почему из-за прилавка на нее таращится синюшный мужик в рассоле, мне не улыбалось.
— Э! Э, за что мордой в стену⁈
— Так надо. Постой в углу, подумай о поведении.
— Деспот, — глухо буркнула банка. — Хуже коменды из общаги.
Оставался Директор. Я вытащил рабочий телефон, открыл «Телегу» и зажал кнопку записи.
— Шеф, добрый вечер. С Правилом ознакомился, палец приложил, вопросов масса, но задам главный. У меня тут по ходу выходного всплыла информация: по району, возможно, бродит бесхозное тело. Без головы. Приметы: крепкое, синяя олимпийка «Абибас», походка уверенная. Ваши подземные логисты по коллектору на бродячий шкаф без башни не жаловались? А то мало ли, зайдет к нам на склад по старой памяти, а у меня на него даже кода товарного нет.
Отправил. Ответ прилетел через полторы минуты, голосовым. Сначала звякнула ложка о фарфор, потом раздался знакомый баритон, довольный, как кот на молокозаводе.
«Кротов, и ещё раз добрый вечер. Ценю твою наблюдательность, заношу в личное дело в графу „инициативность“. По существу: логисты жалуются исключительно на маленькие зарплаты и большие поддоны, безголовых пешеходов в отчетах не значится. Хотя, скажу честно, у некоторых из них я и с головой особого смысла не наблюдаю».
Глоток чая. Щелчок калькулятора.
Да чтоб ты подавился своим чаем, упырь.
«Но я передам вниз, чтобы не брали попутчиков и запирали техпроходы. Если твой шкаф объявится, оформим его как возвратную тару. А теперь к делу, Кротов. По сводке на сегодняшнюю ночь штормовое предупреждение. Не спрашивай, что за шторм, синоптики народ творческий. Услуга „Приют“ открывается с полуночи. Читай сменные признаки внимательно, свети клиентам в лицо вежливо, конденсат от изморози отличай безошибочно. Пять тысяч за голову, Кротов. В хорошую ночь можно квартальную премию сделать».
Пауза. Ложка звякнула еще раз.
«И да. Про пункт со смертью. Он там не для красоты. Работаем».
Сообщение оборвалось. Я посмотрел на телефон, потом на новый листок на стене.
— «Не для красоты», — повторил я. — Котя, зафиксируй: руководство официально признало, что хотя бы один пункт регламента написан всерьез. Исторический момент.
Из угла глухо булькнуло:
— Опять этот твой барыга… Серьезный жук. Сразу слышно, из девяностых. У нас такой на рынке овощами заведовал, строго все через шестерок передавал, лично никогда…
— Толик, тихо.
За окном мелькнуло движение. По тропинке от девятиэтажки к магазину топал мужик в растянутой майке, целеустремленно, как ледокол.
Я его уже хорошо знал. Судя по траектории и времени суток, шел он за «Жигулевским», и божиться будет, что в последний раз.
Я быстро задвинул банку глубже на полку, прикрыл ее сбоку коробкой из-под чая.
— Сидим тихо, работаем культурно, — шепнул я.
— Понял, шухер, — со знанием дела отозвался Толик и замолк.
Котя запрыгнул в свою дошираковую коробку и свернулся калачиком, всем видом показывая, что вечерняя смена — не его юрисдикция. Его дежурство начнется после одиннадцати.
Я поправил бейджик, глянул на часы. Начало седьмого. До полуночи еще целая мирная жизнь: пиво, сигареты, кефир, «пакет нужен?».
А потом стемнеет, опустятся рольставни, и кто-то подойдет к моему окошку. Подышит на стекло.
И я очень, очень внимательно посмотрю, какого цвета будет след.
Дверь звякнула колокольчиком.
— Добрый вечер! — сказал я мужику в майке самым профессиональным голосом на районе. — Четыре «Жигулевских», как обычно?
— Последний раз, — сказал мужик с тяжким вздохом. — И завязываю!
— Само собой, — сказал я с любезной улыбкой, хотя знал: не завяжет.
Дождь начался в половине первого и сразу взялся за дело всерьез.
Не какая-нибудь интеллигентная морось, а полноценный ливень, который лупил по стальному козырьку с грохотом отбойного молотка. Вода стекала по рольставням, булькала в ливневке и превращала Веретейский тупик в филиал Черных Прудов на выезде.
Я присмотрелся к потокам за бронестеклом. Дождь был, мягко говоря, с нюансами. Крупные капли, тяжело шлёпаясь на железный отлив, не разбивались веером обычных брызг. Они на долю секунды замирали, словно плотные ртутные шарики, а затем с тихим, едким шипением пытались уползти по металлу обратно вверх, словно земля им чем-то не нравилась. Синий свет нашей мерцающей вывески преломлялся в этой водяной стене так, что тени от гаражей на пустыре ломались под какими-то совершенно больными, неевклидовыми углами.
Слава богу, у нас тут стальная дверь и глухие стены. Если бы эта осадочная дрянь проела крыльцо, Директор сто процентов попытался бы повесить ремонт фасада на мою смену. Впрочем, внутренний жабо-бухгалтер всё равно горестно вздохнул: в такой хтонический апокалипсис конверсия случайных покупателей падает ниже ноля. За чипсами в геометрию Лобачевского не ходят.
— Идеальная погода, чтобы сидеть дома и бояться, — пробормотал я.
Магазин превратился в подводную лодку, брошенную на дне черного океана. Только мерный гул холодильников и запах остывшего кофе напоминали, что мы еще на суше.
Я сверился с листком. «Дождь из воды» (во фразочка-то, а?) в перечне метеоусловий значился первым пунктом. Значит, услуга «Приют» официально в силе, касса открыта, ждем гостей.
— Слыш, Денчик, — булькнуло с полки за спиной. — Хороший дождик. Мы с пацанами в такой под козырьком у шиномонтажа сидели. Портвейн, семки, разговоры за жизнь. Романтика!
— У тебя вся жизнь романтика, Толик. Ты вон и сейчас в рассоле по самые уши.
— Не в рассоле, а в этих… как там деловые говорят… апартаментах с панорамным остеклением, — с достоинством поправила банка.
Котя дрых в коробке, свернувшись круассаном. Терминал светился зеленым, в углу экрана висела строчка [УСЛУГА «ПРИЮТ»: АКТИВНА]. Курсор мигал.
Гость появился без пятнадцати час.
Из стены дождя к ночному окошку вышел мужик. Высокий, сутулый, в промокшей насквозь ветровке и кепке, с которой текло, как с водосточной трубы. Подойдя к бронестеклу, он остановился и замер. Идеально ровно, вытянувшись, как солдат на плацу.
Слишком ровно для человека, который только что бежал под ливнем.
— Командир, — голос сквозь стекло дошел глухо, но каждое слово мужик выговаривал с неестественной, отчеканенной четкостью. — Тут. Это. Пере-ждать. Можно? Дождь.
