Мы прошли половину расстояния, когда воздух перед турникетами сгустился, замерцал и слепился в фигуру.

Мелкая, мне по грудь. Похожа на гибрид вахтерши, садового гнома и той тетки, которая в электричках продает пластыри. Серая неестественно широкая физиономия, как у жабы, глазки-щелочки, ладошка уже протянута лодочкой.

— Пла-а-ата, — проскрипело оно. — Плата за выход с Изнанки. Каждому положено платить. Таков зако-о-он.

— Какой закон? — спросил я. — Номер, дата принятия, где опубликован? Фамилии проголосовавших депутатов, чтобы я точно знал, кого на следующих выборах послать лесом?

Аномалия моргнула. Видимо, встречный вопрос в ее должностной инструкции не значился.

— Древний зако-о-он! Испокон веку платят! Монеткой, слезинкой, годиком жизни, воспоминанием о первой любви…

— Так, стоп, — я поднял ладонь жестом «касса закрыта». — Давайте по порядку. Прейскурант где? Кассовый аппарат? Вы чек выдаете? Уголок потребителя у вас оборудован?

— Че-е-ек?.. — щелочки растерянно расширились.

— Кротов, не зли ее, — прошипела Лера. — Проще дать мелочь…

— Мелочь? — я аж поперхнулся. — Ту самую советскую мелочь, которая на Изнанке твердая валюта? Отдать вот этому… контролеру-самозванцу?

Внутренний жабо-бухгалтер встал на дыбы и потребовал слова. Я предоставил.

— Значит так, уважаемое, — я шагнул к турникетам. — Я двенадцать часов в сутки стою за кассой. И знаю, как выглядит законное взимание платы. У вас нет ни терминала, ни лицензии, ни даже бейджика. Вы не пункт оплаты, а просто попрошайка на выходе!

— Да как ты сме-е-е…

Договорить я ему не дал. Взялся за деревянную вставку, оттолкнулся и перемахнул через турникет старым добрым студенческим стилем. Тело вспомнило первый курс, когда денег не было даже на проездной.

Приземлился, развернулся, ухватил опешившую Леру за воротник кожанки и перетащил следом. Она перелетела через турникет с грацией кошки, которую вытаскивают из-под дивана, но приземлилась четко, на обе подошвы своих мартинсов.

— Кротов!.. — начала она.

— Я свои честно заработанные всяким вахтерам раздавать не собираюсь, — я отряхнул джинсы. — У них тут даже безнал не принимают. Ни СБП, ни куаркода. Позорище, а не аномалия.

И тут Лера улыбнулась. Не своей фирменной усмешкой в четверть губы, которой она осаживает поклонников в универе. А по-настоящему, коротко и ярко, так что на секунду с нее слетела вся эта ледяная броня, и стало видно обычную девчонку двадцати лет.

За спиной взвыло. Аномалия-попрошайка подпрыгивала за турникетами, тряся кулачками, и визжала что-то про древние законы, неуважение и «жаловаться буду».

— Жалобная книга у выхода! — крикнул я через плечо.

— Бежим! — Лера схватила меня за руку. — Выход близко, но на визг сползутся другие! Нельзя, чтобы они нас увидели на границе! Вперед, не оглядываясь!

— Веду протокол и подчиняюсь более опытной выживальщице.

— Не смешно! — фыркнула она.

И мы побежали. К дверям, за которыми светился вечер. Ее пальцы, ледяные, сжимали мою ладонь мертвой хваткой, а сзади нарастал шорох, шелест, многоголосый скрип, словно весь вестибюль просыпался и поворачивался нам вслед.

— Не оглядывайся! — выдохнула Лера. — Что бы ни услышал!

Я и не собирался. У меня было занятие поинтереснее: я смотрел вперед, на двери, которые приближались как-то неправильно, рывками, будто пространство сопротивлялось.

— Сейчас будет мембрана! — крикнула она. — Просто беги сквозь! Не тормози!

— Сквозь двери⁈

— Сквозь всё!

Последние метры дались как бег в воде. Воздух загустел, налип на лицо пленкой, уши заложило. Я сжал Лерину руку крепче, наклонил голову, как в детстве, когда прыгал с гаража, и мы врезались в невидимую преграду.

Она спружинила. Растянулась. И лопнула.

Хлопок, толчок, кувырок сквозь яркий свет…

…и мы вывалились на асфальт. Прямо у входа в метро. В настоящее, живое, орущее метро, с гудящей толпой, с грохотом объявлений.

Тетка в оранжевом жилете энергично драила гранит шваброй. Она невозмутимо посмотрела на нас с глубоким профессиональным осуждением.

Вечерняя Москва обрушилась разом: гул проспекта, запах шаурмы и выхлопа, чей-то телефонный разговор про ипотеку. Обычный, прекрасный, но самый лучший в мире шум.

Мы с Лерой сидели на асфальте, держась друг за друга, и ржали. Не смеялись, а именно ржали, взахлеб, как два идиота, до слез и колик в животах. Прохожие обтекали нас, косясь, и кто-то пробормотал что-то про «молодежь и вещества».

— Ты… — Лера всхлипывала от смеха, размазывая стрелки. — Ты перепрыгнул… через мистический турникет… зайцем…

— А что она мне сделает? Штраф выпишет? Пусть сначала кассовую дисциплину наладит!

— Древний ужас Изнанки… а он ей про уголок потребителя!..

Мы обнялись. Как-то само получилось, без раздумий, крепко, как обнимаются люди, которые вместе слезли с Эвереста. От ее кожанки пахло полынью и еще чем-то морозным, а кулон на груди был уже теплым, обычным камнем, нагревшимся от тепла человеческого тела.

Я отстранился первым и увидел ее лицо. На вечно холодном, точеном, отработанном до совершенства лице Леры Соколовой не осталось ни грамма льда. Глаза сияли, щеки горели, и смотрела она на меня так, что где-то в груди что-то щелкнуло и бодро затарахтело.

Меня и самого распирало. Живой. Богатый на две горсти информации о Профессоре. С напарницей, которая улыбается раз в год, и сегодня, кажется, был именно этот день.

— Шаурма, — сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку. — Я обещал. За счет заведения.

— Заведение всё еще ты?

— Аз есмь Ритейл. Заведение сегодня щедрое. Заведение чуть не съели, и оно переоценило некоторые статьи расходов.

Лера взялась за мою ладонь и встала, отряхивая кожанку.

— Тогда мне с двойным сыром, Кротов. И не вздумай торговаться с шаурмистом.

— Я? Торговаться? — я прижал руку к груди. — Да я максимум спрошу про скидку по студенческому.

Она закатила глаза, но уголок губ так и не опустился. Мы пошли к киоску сквозь вечернюю толпу, два обычных студента. И только тетка со шваброй еще долго смотрела нам вслед, качая головой.

Потом она заправила белесое щупальце с присосками, случайно выпавшее из-под оранжевого жилета, и продолжила драить гранит.

Шаурма оказалась приличной. Двойной сыр Лере, стандарт мне, и продавец даже не поморщился, когда я спросил про скидку по студенческому. Просто сказал «нет» с таким лицом, будто этот вопрос ему задают сорок раз в день.

Уважаю профессионала.

Мы стояли у метро, дожевывая, и вечерняя Москва шумела вокруг, теплая, живая и восхитительно скучная. После бесконечного эскалатора даже пробка на проспекте казалась произведением искусства.

— Значит, план такой, — Лера вытерла пальцы салфеткой с аккуратностью хирурга. — Я обмозгую, что нам наговорил Бездомный. Топологический сдвиг, нулевой уровень библиотеки, мел, который пишет сам… вот это вот всё, и постараюсь понять, что из этого бред, а что может оказаться реальным. А ты прочесываешь каталог Терминала и говоришь со своим Директором.

— И консультируюсь с Замом по безопасности.

— С котом.

— С Заместителем директора, попрошу. У него жетон есть. На шее висит.

— С какой интересной организацией я связалась, — она фыркнула и достала телефон. — Начальник в мессенджере, зам в коробке из-под доширака, а всю работу делает стажер.

— А ты что хотела, классическая структура российского бизнеса, — я зевнул прикрывая рот рукой. — К слову, ты как домой добираешься?

— Такси, конечно, — она уже тыкала в экран. — О, машина в трех минутах. Комфорт-класс, восемьсот сорок.

Я поперхнулся остатками шаурмы.

— Восемьсот. Сорок. Рублей. За то, чтобы посидеть полчаса в чужой машине.

— Вечерний тариф, — Лера пожала плечами так буднично, словно речь шла о цене жвачки.

— Восемьсот сорок это шестнадцать пачек доширака. Два дня еды. А также четверть моего апгрейда на водонагреватель, между прочим.