— А который под трамвайными путями воет по четвергам?

— Семеныч! — Толик аж расплылся. — Душевный мужик! У него жена ушла в девяносто восьмом, вот он по четвергам и грустит. Четверг у них годовщина свадьбы была. Ты если услышишь, что воет, кинь ему туда чекушку, он успокоится и еще спасибо скажет. Только не открытую, а то обидится.

Я медленно поставил кофе на прилавок, потому что руки у меня начали мелко дрожать. Не от страха.

От восторга.

Передо мной в трехлитровой банке плавала живая энциклопедия Изнанки. Полный справочник местной нечисти: имена, повадки, слабости, график работы и семейное положение. Да, справочник считал всех монстров синяками и нариками с района, но данные-то в нем были верные!

С таким информатором мои шансы дожить до диплома удваивались. А то и утраивались. Любой уважающий себя логист знает: информация о контрагентах дороже самого товара.

Я придвинул стул ближе к банке и включил тот голос, которым обычно разговариваю с деканатом. Спокойный, деловой, с нотками «мы оба взрослые люди».

— Короче, Толян. Расклад такой. Тело твое куда-то ушло. Возможно, гуляет по коллекторам, ищет тебя. Или выпивку. Я, со своей стороны, обязуюсь: за банкой следить, рассол менять по мере помутнения, по пятницам капать тебе пива через дырочку в крышке. И тело твое искать буду, слово даю. Но у нас с тобой уговор.

— О, — оживился Толик. — Люблю уговоры. Излагай, начальник.

Я загнул палец.

— Первое. Когда я спрашиваю тебя про местных, как ты выражаешься, пацанов, ты выкладываешь все, что знаешь. Кто, где, чем дышит, чего боится, что жрет. Без утайки.

— Да без базара! Мне для ровного кента инфы не жалко. Ты меня честно уделал, я это уважаю.

Я загнул второй палец.

— Второе. Сейчас утро. Через полчаса придет тетя Зина и начнут ходить нормальные люди. Живые, с нервной системой… у кого уцелела. Так вот: если ты при них хоть слово вякнешь, хоть раз булькнешь, хоть одну рожу покупателю скорчишь… — я сделал паузу и посмотрел ему в глаза. — я заклею банку черным скотчем и унесу в хламовник. Будешь стоять на полке между ведром «Белизны» и стекломоем. В темноте, один. И без пива.

В банке стало очень тихо. Даже укроп перестал плавать и замер на месте.

— Понял, начальник, — угрюмо пробулькал Толик. — Тишина в библиотеке, все дела… Жестко ты, конечно. Из молодых да ранний. Но условие встречное: пиво чтоб светлое было! Нефильтрованное! А то знаю я вас, жмотов, зальете «Жигулевское» просроченное и довольные.

— По рукам. По пятницам, нефильтрованное. По чайной ложке.

— По две!

— По полторы, и это финальное предложение, я закрываю переговоры.

— Грабеж, — вздохнул Толик. — Ладно. По рукам. Ну, образно выражаясь.

Я взял банку и аккуратно развернул ее лицом к стенке за кассой. Со стороны покупателей теперь виднелась просто мутная трехлитровка с чем-то соленым. Стоит себе на стеллаже, рассолом отсвечивает. Обычное дело для ларька, где на кассе продавец с недосыпом.

Тётя Зина на нее внимания не обратит, ей кроме сканворда мало что интересно.

— Э! — глухо возмутились из банки. — А чего я в стенку пялиться должен?

— Изучай фактуру штукатурки. Развивайся. Тишина в библиотеке, помнишь?

— Тиран, — пробурчала стенка. И замолчала.

Котя посмотрел на меня с уважением. По крайней мере, мне хотелось так думать. Я почесал его за ухом, и терминал тихо звякнул. Зеленые буквы мигнули:

[Психоустойчивость: +12%].

Работаем.

В семь пятьдесят загремел замок, и в ларек вплыла тетя Зина. Синий фартук, фиолетовый «одуванчик» на голове, сканворд под мышкой.

— Осподи, хлоркой-то навоняло, — вместо приветствия просипела она, шаркая тапочками к прилавку. — Ты что, студент, полы ночью мыл? Делать тебе нечего.

— Разлил кое-что, Зинаида Петровна.

— Молодежь, — исчерпывающе прокомментировала она, водрузила сканворд на прилавок и покосилась на стеллаж. — А банка откуда? С помидорами, что ль?

Я почувствовал, как за моей спиной в рассоле кто-то очень старательно молчит.

— Это… заготовка. Директор велел не трогать. Специальный ассортимент.

— Ой, да ну вас всех с вашим ассортиментом, — тетя Зина махнула рукой и полезла за очками. — Стоит и стоит, есть не просит.

Знала бы она, как просит. Пива, светлого и нефильтрованного.

Я снял жилетку, повесил ее на гвоздь и улыбнулся самой искренней улыбкой за последние сутки.

— Смена сдана, Зинаида Петровна. Касса сведена, недостач нет, товар принят, Котя кормлен.

— Иди уже, — буркнула она, усаживаясь. — Вид у тебя, как у моего покойного зятя после аванса.

Спорить я не стал. Прошел в подсобку, задвинул за собой все три засова и рухнул на раскладушку с матрасом, даже не разуваясь.

Тело гудело, глаза слипались. Где-то за стеной тетя Зина скрипела ручкой над сканвордом, гудел холодильник, и трехлитровая банка на стеллаже изучала штукатурку. А под всем этим, глубоко в коллекторах, возможно, брело в темноте безголовое тело в поисках ларька с выпивкой.

Я зевнул и сам не заметил как вырубился.

Будильник-приложение на телефоне заверещал, и я по многолетней привычке убил его с первого шлепка.

Ледяная вода из-под крана привела меня в чувство лучше любого кофе. Я умылся, растер лицо застиранным полотенцем и посмотрел на себя в осколок зеркала над раковиной. Мешки под глазами уже тянули на ручную кладь, но в целом жить можно.

Тем более что на сегодня у меня были планы. Разведывательные.

В торговом зале царил дневной штиль. Тетя Зина восседала за кассой, как памятник самой себе, и грызла колпачок ручки над сканвордом. Котя дрых в коробке из-под «Доширака», подергивая во сне то левой лапой, то правой. За окном моросило.

— Проснулся, — констатировала тетя Зина, не поднимая головы. — Птица такая, шесть букв, на «ца» кончается.

— Курица.

— Сам ты курица. Не влезает… А, тьфу, влезает. — Она послюнила палец и вписала. — Чайник горячий, если что.

Я кивнул, прошел вдоль стеллажа и, прикрывшись коробкой с чаем, аккуратно снял с полки трехлитровую банку. Изнутри возмущенно булькнуло. Я сунул банку в черный пакет и понес к себе, насвистывая.

— Помидоры твои протухли, что ль? — крикнула вслед тетя Зина.

— Ревизия спецассортимента, Зинаида Петровна.

— Осподи, слова-то какие…

Дверь подсобки я закрыл на два засова из трех. Банку водрузил на стол рядом с чайником, стянул пакет и открутил желтую крышку.

Толик вдохнул так жадно, будто вынырнул с десятиметровой глубины. Хотя дышать ему, по идее, было нечем.

— Денчик! Братуха! Ну наконец-то! — рассол заходил волнами. — Я там чуть не помер со скуки! Второй раз, прикинь! Твоя бабка за кассой слово «Шпицберген» час по буквам вспоминала! Час! Я чуть не подсказал, еле сдержался, у меня аж укроп во рту застрял!

— Молодец, что сдержался. Иначе стоял бы сейчас в хламовнике и подсказывал ведрам.

— Тиран и деспот, Денчик, тиран и деспот, — вздохнул Толик. — И рассол у тебя выдохся, между прочим. Голова трещит, как после Дня десантника. Ты бы хоть огурчик свежий кинул, что ли. Или рассольчику долил. У меня, может, обезвоживание.

— Ты плаваешь в жидкости круглосуточно.

— Вот и я говорю, парадокс! Витек бы объяснил, он шарит…

Я придвинул табурет, сел напротив банки и постучал ногтем по стеклу, как по аквариуму с особо ценной рыбой.

— Слушай сюда, Энциклопедия. Есть разговор.

— О! — Толик оживился и даже перестал гонять укроп. — Люблю разговоры. Наливай.

— Разговор трезвый. Про мой универ. Промтех, знаешь такой? Большое здание за путями, с колоннами.

Спрашивал я небрежно, между делом, будто про прогноз погоды. Про Леру и ее охоту на вузовскую аномалию Толику знать было незачем. Этот кадр хранит секреты примерно как дуршлаг воду, а мне сюрпризы не нужны.