Так, Кротов. Стоп машина.

Паника — это минус к марже. А минус к марже я не прощаю никому, включая собственные нервишки. Раз отвести взгляд нельзя, будем работать с тем, что есть. А есть у меня, на минуточку, лучший клиентский сервис по ту сторону МКАДа.

Я опёрся ладонями о прилавок, подавив желание вжаться в стеллаж с водкой, и натянул фирменную улыбку. Ту самую, за которую меня в доставке прозвали «пять звёзд и чаевые».

— Доброй ночи, — сказал я. — Сразу скажу: вы самое приятное, что заглядывало в это окошко за месяц. До вас рекорд держал мужик с тремя ноздрями, так что планка была невысокая, но вы её не подняли. Вы её унесли с собой в стратосферу.

Я вообще сама галантность, когда вдохновение накатывает.

Пульсирующие зрачки замерли. Клянусь, она моргнула. Медленно, недоверчиво, как кошка, которой вместо тапка предложили икру. Она явно шла сюда за другим блюдом. За холодным потом, за трясущимися руками, за сладким животным ужасом в глазах жертвы. А ей выдали комплимент и улыбку сотрудника месяца.

— Смелый, — произнесла она.

Голос прошёл сквозь армированное стекло, как нож сквозь тёплое масло. Низкий, бархатный, с мурлыкающими обертонами, от которых вибрировали бутылки на витрине и что-то ещё, пониже рёбер.

— Не смелый, а внимательный, — поправил я. — Смелость часто не понимает рисков. А я всё понимаю и всё равно улыбаюсь. Это уже профессионализм.

Она склонила голову набок, и в глазах зажглось что-то новое. Интерес. Так кошки смотрят на мышь, которая вместо бегства достала крошечную визитку и предложила обсудить условия.

— И забавный, — промурлыкала она, и шёлк платка колыхнулся. — Прошлый на этом месте плакал. Прямо тут, у стекла. Так мелодично.

— Прошлый не прошёл испытательный срок, — сказал я. — А я прошёл. У меня даже бейджик есть, видите? «Стажёр» скоро поменяют на «старший смены». Чем могу помочь такой потрясающей гостье?

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 75%]

Шкала притормозила. Терминал мерно попискивал, почти успокоился. Работает. Флирт как щит, харизма как бронежилет. Кто сказал, что гуманитарные навыки не спасают жизнь?

Женщина начала выпрямляться, отчего её лицо ушло вверх, за пределы окошка. Она словно что-то разглядывала. На прожектор смотрит?

Она снова плавно опустилось. Наши глаза снова встретились.

— Тогда обслужи меня, — сказала она, растягивая слова, как карамель. — Мне нужны сигареты. «Дым погоста», без фильтра. Из Нижнего ящика.

— Прекрасный выбор, сейчас… — начал я и замер с открытым ртом.

Мозг обработал заказ за полторы секунды. Потом обработал ещё раз, надеясь на ошибку. Ошибки не было.

«Дым погоста» лежал в Нижнем Ящике. В самом низу, на дне, за мешочками с солью, почти у пола. Чтобы его достать, нужно наклониться под прилавок, целиком, с головой. Отвернуться. Разорвать зрительный контакт.

«Нарушение контакта приравнивается к приглашению».

По спине потекла тонкая ледяная струйка. Она знала. Тварь знала ассортимент моего ларька лучше меня. Знала, где лежит каждый товар, и выбрала единственный, за которым мне придётся нырнуть вниз, оставив стекло без присмотра, а собственную шею без гарантий.

Это была не покупка. Меня загнали в вилку между двумя правилами, аккуратно, как гроссмейстер зевающего первокурсника.

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: 61%… 55%… 48%]

Терминал заверещал уже без всякой вежливости.

А она наслаждалась. Шёлковый платок чуть сдвинулся, и под идеальной кожей щеки что-то шевельнулось. Что-то слишком широкое для человеческой челюсти, с рядом теней, подозрительно похожих на зубы, уходящие куда-то к уху. Кокетливый прищур остался, но теперь сквозь него проступал голод, старый и терпеливый, как проценты по кредиту.

— Что же ты, — проворковала она. — Доставай. Я подожду-у-у. Но не слишком долго.

Последний слог она протянула так, что у меня заныли пломбы.

Время сгустилось в кисель. Котя за прилавком издал низкий утробный звук, которого я от него ещё не слышал. Варианты щёлкали в голове, как костяшки на счётах.

Нырнуть за товаром — разорвать контакт, выдать «приглашение» и, вероятно, узнать, зачем даме такая широкая челюсть. Отказать в продаже — нарушить торговый регламент, и хрен знает, как на это отреагирует Магазин. Стоять столбом — шкала дотикает до тридцати, и дальше я начну видеть весёлые картинки, а с ними долго не живут.

Все двери вели в стену. Кроме одной, которую она не заперла, потому что ни одно существо в здравом уме туда не полезло бы.

Значит, туда Денис Кротов и попрёт.

Вместо того чтобы отшатнуться, я подался вперёд. Вплотную к стеклу, так близко, что моё дыхание оставило на нём круглое облачко. Дистанция сократилась до неприлично интимной, глаза в глаза, зрачки в пульсирующие зрачки.

Она замерла. Добыча не убегает? А сокращает дистанцию? Что за безобразие?

А моя правая рука тем временем жила своей жизнью. Вслепую, не глядя, она шарила по верхней полке под кассой, там, где элитный ряд. Пальцы, натасканные годами счёта чужих денег, на ощупь опознали лаковый картон премиум-пачки, самой дорогой в ларьке, с ценником, от которого икали даже упыри. Рядом лежал сканер. Пик. Штрих-код пробит вслепую, с первого раза. Курьерская моторика, дамы и господа, аплодисменты потом.

— Знаете, что я вам скажу, — произнёс я тихо, бархатно, тоном сомелье, отговаривающего гостью от домашнего вина. — Я вам «Дым погоста» не продам.

Пульсация в её зрачках сбилась с ритма.

— Не потому что не могу, — продолжил я, не отрывая взгляда. — А потому что не позволю. «Дым погоста» курят утопленники под мостом и налоговые инспекторы. Это низовой товар для тех, кому всё равно, как они выглядят. А вы… — я позволил себе паузу, наглую, на полтора вдоха. — Вы заходите в мой магазин, как затмение заходит на солнце. И я не собираюсь портить эту картину дешёвым мусором.

Рука положила премиум-пачку в стальной лоток. Чёрный лак, серебряное тиснение, «Полночь Вавилона», ограниченная серия из поставок, о происхождении которых я предпочитал не думать.

— Вот это — ваш уровень, — сказал я и толкнул лоток наружу. — За счёт заведения. Считайте это данью восхищения от лица всей розничной торговли.

Морось шуршала по козырьку. Вывеска мигнула буквой «О». Терминал за спиной затаил дыхание вместе со мной, даже пищать перестал, зараза.

А потом в бездонных глазах напротив что-то дрогнуло. Голод отступил, как вода при отливе, и на его месте проступило изумление, а следом, медленно, нехотя, что-то более тёплое.

Шёлковый платок сам собой вернулся на место, спрятав то широкое и зубастое, что под ним пряталось. Смертоносное давление её взгляда спало, будто с моих плеч сняли тот самый рюкзак с кирпичами. Она выпрямилась, взяла пачку из лотка длинными пальцами в тёмных перчатках и покрутила её, любуясь тиснением.

— «Полночь Вавилона», — прочла она вслух, и в голосе прорезался смех, тёмный и мягкий, как дорогой шоколад. — Я курила такие, когда Вавилон ещё стоял. Хороший вкус, продавец.

— Работа обязывает, — я поправил бейджик. — И заходите ещё. У нас по четвергам поступает кое-что интересное, вам понравится.

— Ты приглашаешь меня. Сам. — Она наклонила голову, и пульсирующие зрачки сузились в весёлые щёлочки. — А говорил, что внимательный.

— Приглашаю как клиентку, — уточнил я, слегка вспотел. Второй раз прокалываюсь на одном и том же! — Всё остальное строго через переговоры и предоплату.

Она рассмеялась. Негромко, но бутылки на витрине отозвались хрустальным звоном, а у меня по загривку пробежали мурашки размером с хомяка. Затем она опустила что-то в лоток и задвинула его в мою сторону.

Купюра. Тёмная, плотная, холодная на ощупь, как надгробный камень в ноябре. Номинал я разглядывать не стал, но Терминал за спиной издал звук, которого я от него ещё не слышал. Что-то среднее между кассовым «дзинь» и стоном глубокого потрясения.