А потом в этой черноте проступило лицо.

Мужское, слепленное будто из пепла и сажи, оно постоянно осыпалось и собиралось заново. Под ним, в глубине дыма, мелькали другие лица. Женские, детские, старческие, они всплывали и тонули, открывали рты и растворялись, как молоко в чае.

Психоустойчивость на терминале мигнула: 47%.

Силуэт наклонился к окошку. Стекло задрожало от голоса, гулкого и вибрирующего, словно говорил не рот, а вся улица разом:

— Ты жжешь нас, Кротов Денис… Ради чего? Ради объедков с барского стола?

Вот тут, признаюсь честно, у меня внутри всё сжалось до размеров изюминки. Оно знало мое имя и фамилию.

Но есть у меня одна особенность, за которую спасибо трем годам работы курьером и грузчиком: когда мне страшно до одури, я начинаю торговаться. Организм так устроен. Другие люди в панике кричат, а я выставляю счет.

— Ради тридцати пяти тысяч оклада плюс процент, — ответил я, и голос почти не дрогнул. — Если пришел без денег, отойди от кассы, уважаемый. Ты мне виды загораживаешь.

Последовала долгая, тягучая пауза, за время которой я успел мысленно попрощаться с котом, недописанным конспектом и мечтой о ортопедическом матрасе.

А потом тварь засмеялась. Звук был такой, будто ветер гонял сухие листья по крышке гроба.

— Оклад, — прошелестела она с почти человеческим удовольствием. — Тридцать пять тысяч. Человечек, ты хоть понимаешь, кто ты? Твой драгоценный Директор использует тебя как дешевую батарейку. Он сидит в тепле, попивает свой чай, а ты стоишь на границе миров за цветные бумажки, которые сгниют быстрее, чем твое тело.

— Бумажки хотя бы принимают в «Пятерочке», — заметил я. — А твои заманчивые предложения там на кассе не пробьют.

— Открой дверь. — Голос обволакивал, тек в уши теплым медом. — Впусти нас, и мы дадим тебе настоящее. Власть. Золото. Силу, от которой твои жалкие Правила на стенах вспыхнут сами собой. Забудь про швабру, Кротов. Ты будешь Хозяином.

Ну вот, начались серьезные переговоры. Я перевел дух и мысленно разложил предложение по полочкам, как раскладываю сигаретные пачки на прилавке.

Врать не буду, кое-что в её словах царапнуло. Про батарейку. Про «использует». Я такое уже слышал, только другими словами и от коменданта общаги, когда меня выставляли на улицу с рюкзаком и котом… то есть, без кота, кот появился позже. Смысл тот же: тебя выжали и выбросили. Знакомая схема.

Но я не вчера родился.

— Смотри, какая штука, — сказал я, устраиваясь поудобнее, палец по-прежнему на тумблере. — Власть, говоришь? Сплошной геморрой: подчиненные, отчетность, покушения. У меня вон один подчиненный, кот…

— Мяу!

— Прости, Котя, в смысле начальник. Золото придется сдавать в ломбард, а там комиссия конская, плюс вопросы от налоговой, откуда у студента слитки. А сила… — я прищурился на пепельное лицо. — Сила у меня есть. Швабра называется. Черенок дубовый.

Лица в дыму зашевелились быстрее. Кажется, я их озадачил.

— Ты отказываешься? — В многоголосье прорезалось искреннее недоумение, как у официанта, которому вернули бесплатный десерт. — Думаешь, я лгу?

Вот же докопался, чёрт дымный.

— Я работаю строго по номенклатуре, уважаемый. У тебя штрих-кода нет, сертификата соответствия нет, накладной нет. Значит, и сделки нет. Правила магазина.

Некоторое время тварь молчала. Пепельное лицо осыпалось и собралось заново, и на этот раз в его чертах появилось что-то новое. Что-то похожее на интерес.

Оно придвинулась ближе. Фиолетовый свет ламп зашипел на дымной шкуре, но тварь терпела, и голос её упал до вкрадчивого шепота, который лез в голову, минуя уши:

— Ты правда думаешь, что это просто магазин? Просто работа? — Шепот стал ближе, интимнее. — Спроси своего Директора, куда делся твой предшественник. Тот, кто нацарапал «беги отсюда» на стене твоей уютной каморки. Спроси, почему Терминал выбрал тебя. Из всех голодных студентов этого города — именно тебя.

Я молчал. Палец на тумблере вспотел.

— Твоя спина, Денис, — прошелестела тьма почти нежно. — Она болит не от коробок. Она болит, потому что чует. Потому что ты один из нас. Всегда был. Кровь помнит, даже когда голова забыла. Открой дверь… брат.

Вот это было подло. По-настоящему подло, без дураков.

Потому что про надпись за обогревателем не знал никто. А про спину… Спина заныла прямо сейчас, отзываясь на шепот, как камертон на ноту, и на секунду, на одну поганую секунду, я подумал: а вдруг?

Вдруг тварь права? Директор тот ещё хмырь, а я стою тут ночной затычкой между мирами и радуюсь процентам с кассы, как дурак фантику? А Шеф присваивает основной навар.

Чернота почуяла слабину. Она надавила, потекла вперед, наваливаясь на стекло всей массой, и армированное окошко скрипнуло, а по фиолетовому свету пошла рябь, как по воде.

Терминал взвизгнул: 41%.

И тут во мне что-то щелкнуло. Знаете, есть категория людей, которые в момент душевного кризиса вспоминают маму, молитву или психотерапевта. А я вспомнил, что эта дымная зараза сейчас выдавит мне окно, за которое Директор влепит удержание из зарплаты.

— Брат, значит, — процедил я. — Волк тамбовский тебе брат.

И дожал тумблер до упора.

Прожектор взвыл. Фиолетовое стало белым, белое стало невыносимым, весь мир за окошком превратился в один сплошной прожектор. Хор снаружи заорал так, что задребезжали бутылки на стеллаже, а Котя под прилавком прижался к моей ноге всем телом.

БДЗЫНЬ!

Что-то внутри прожектора лопнуло. Осколки посыпались на асфальт за дверью с веселым новогодним звоном, запахло горелой проводкой, и свет погас.

Но своё дело он сделал. Чернота отхлынула от окошка, скукожилась, потеряла лицо и форму, расползлась обратно в туман рваными клочьями. И уже оттуда, из белесого молока, до меня долетел последний шепот, тихий и ослабевший, как сквозняк:

— Мы еще поговорим, Кротов… А пока проверь пол в своем уголке. Найдешь… кое-что интересное…

И всё. Туман дрогнул и начал рассеиваться, быстро, неестественно быстро, как дым от сигареты под вытяжкой. Через минуту за окошком снова была обычная московская ночь: мокрый асфальт, гаражи, дальний фонарь. Где-то за промзоной прогудела электричка, и я никогда в жизни так не радовался звукам железной дороги.

Я сполз на пол за прилавком и сидел так, наверное, с минуту, слушая, как колотится сердце и как Котя осторожно вылезает из укрытия, принюхиваясь.

Терминал пиликнул. Я поднял глаза на зеленый экран и прочитал:

[ВНИМАНИЕ! Базовый УФ-контур сожжен пользователем.]

[АВТОМАТИЧЕСКОЕ СПИСАНИЕ: 5 000 ₽ на ремонт из кэшбэка.]

[НАПОМИНАНИЕ: Для надежной защиты отремонтируйте УФ-Прожектор «Заря» (5 000 ₽ ремонт). Действует Акция! При покупке двух — скидка на третий!]

— Пять тысяч, — сказал я вслух. — Пять. Тысяч. Рубасов на помойку…

Котя посмотрел на меня с сочувствием и потерся щекой о мое колено. Шкала психоустойчивости лениво подросла на двенадцать процентов, но легче не стало.

Понимаете, в чем дело. Меня только что пыталась сожрать древняя многоголосая дрянь из тумана. Она давила мне на психику, знала мое имя и предлагала власть над мирами. И трясло меня сейчас вовсе не от этого.

Трясло меня от двух вещей.

Во-первых, у меня только что вычли пять тысяч, которые я еще даже не заработал. Это как получить штраф за превышение скорости, сидя в очереди на права. Есть в этом что-то глубоко оскорбительное…

А во-вторых…

Тварь знала про надпись за обогревателем. И про предшественника тоже. Нашипела про мою спину то, чего я сам про неё не знаю. Хотя подозревал.

Я вытащил телефон. Чат с Директором висел на верхней строчке. Обычный рабочий чат обычного начальника, если не считать того, что начальника я ни разу не видел, а магазин по ночам торгует с тем, у кого пальцев больше нормы.

«Проверь пол в своем уголке», сказала тварь.

— Кто же ты такой, Шеф? — прошептал я в темный экран. — И во что ты меня втянул?